Семья Се была знатным домом, где строго соблюдали правила и этикет, а для приема пищи и сна существовал заведенный порядок, поэтому во время обеда Цинъюань вела себя очень скованно.
Се Шу, напротив, держался как обычно. Лишь при первой встрече в его взгляде промелькнуло мимолетное раскаяние, но, вскоре, он успокоился. В конце концов, это была его собственная дочь. Хотя в ранние годы он позволил ей скитаться на чужбине и никогда не помышлял о том, чтобы вернуть её, всё равно между отцом и дочерью кровь гуще воды1, да и откуда бы взяться столь глубокой ненависти. Теперь, когда ребенок был перед ним, эта родственная связь, пусть и с преградами, наконец восстановилась. Глядя на лицо Цинъюань, он в забытьи вспоминал её мать. Её звали Цзинь Чуньцин, она была нежной и кроткой красавицей из земель Цзяннани, и когда-то была единственной причиной, по которой он каждый день спешил домой.
Но потом… потом случилось слишком много перемен. Он был занят государственными делами, забросил внутренние покои и сам не заметил, как всё стало таким. Когда гибнут люди, любые оправдания лишь делают лицо еще более омерзительным. В то время он действительно очень любил её мать, и именно из-за этой любви разочарование переросло в великую обиду. Он не желал вспоминать её лицо, не хотел проходить мимо двора, где она жила, и не хотел принимать рожденного ею ребенка… Теперь, когда время ушло, ненависть сменилась меланхолией. В письмах лаотайтай не раз упоминала, что в доме неспокойно, и хотела вернуть Сы-яту, и ему нечего было возразить, он во всем полагался на волю лаотайтай. В конце концов, лишний рот в доме не в тягость, лишь бы во всей семье царил мир, о чем еще беспокоиться.
Он зачерпнул ложкой похлебку байлунхо2 и положил её в чашу в форме листа лотоса перед Цинъюань.
— Это приготовлено из свежего китайского окуня, выловленного сегодня утром, вкус очень нежный, ешь побольше.
Цинъюань приподнялась с табурета и поблагодарила отца.
Если бы не его прежнее бездействие, то за один этот жест Се Шу можно было бы назвать добрым отцом. К сожалению, с того момента, как она вернулась в усадьбу Се, каждое мгновение заставляло её чувствовать, что это место, настоящее логово тигров и волков. Даже в таком обычном общении ей приходилось быть начеку, ожидая, какие заговоры и интриги подстерегают её впереди.
На самом деле она очень надеялась, что сегодня представится случай и он заговорит о её матери, даст ей возможность заявить о несправедливости. Однако до самого конца обеда ни лаотайтай, ни лаое ни словом не обмолвились об этом. Казалось, того человека никогда не существовало, а сама она была бездомным ребенком, которого они случайно подобрали и привели в усадьбу Се.
— Пусть прошлое останется в прошлом, — чаще всего лаотайтай говорила именно эту фразу. — Только когда в доме лад, дела процветают. Мы одна семья, связанные крепким родством, и даже когда отправимся к Желтым источникам3 и у Янь-вана будут сверять списки имен, фамилия у всех будет одна и та же. Запомните это, и в этой жизни не ошибетесь.
Лаотайтай снова обратилась к Се Шу.
— Я наблюдала со стороны два месяца и пришла к выводу, что из четырех гунян Цинъюань больше всех похожа на тебя. Говорят, у дракона рождается девять сыновей4, и все они разные, Да-яту слабохарактерна, Эр-яту безрассудна, Сань-яту из-за своей матери неминуемо резка, и только Сы-яту умна и расчетлива, она мне больше всех по душе. Только жаль дитя, ей приходится нести это бремя, так что впредь лаое должен быть к ней внимательнее. Найди ей в будущем достойную семью, чтобы не напрасна была ваша связь отца и дочери.
Се Шу покорно соглашался, но Цинъюань не чувствовала, что эти наставления принесут ей реальную пользу. Мало того, что лаое не вмешивался в дела внутренних покоев, даже если бы он действительно принял её интересы близко к сердцу, то, скорее всего, использовал бы её для продвижения по службе. Как они говорили раньше… Она невольно вздрогнула, если её действительно используют, чтобы заткнуть ту дыру, то при всех её талантах вся её жизнь будет пропитана соком хуанляня5, горьким до самой сердцевины. С древних времен те, кого использовали ради подкупа и лести, не кончали добром. Она слышала о грозном ведомстве Дяньцяньсы, помимо охраны дворца, оно также ведало расследованиями и арестами по всей стране. Когда власть достигает такой степени, можно обманывать верхи и скрывать правду от низов, закрывая небо одной рукой. Не говоря уже о том, считают ли там людей за живых существ, даже если искренне пытаться строить жизнь, путь впереди наверняка будет полон опасностей и невзгод.
Однако, подумав об этом с другой стороны, она решила, что из-за её сомнительного статуса ей, возможно, удастся избежать этой участи. Немного успокоившись, она с улыбкой слушала слова лаотайтай и в конце ответила.
— Внучка только вернулась и хотела бы остаться дома еще на несколько лет, чтобы как следует выразить свою сыновнюю почтительность бабушке и отцу.
Это были лишь дежурные слова вежливости, которые она готова была говорить, а лаотайтай была рада слышать. Старушка с улыбкой произнесла.
— Где это видано? Разве можно губить будущее детей, перед кем мы тогда будем чисты?
Се Шу говорил мало, видимо, всё еще переживая из-за служебных дел, и лаотайтай, видя это, тоже приуныла. На время все замолчали. Стол убрали, подали свежий чай, и лаотайтай принялась утешать сына.
— Ты не горячись. За те годы, что мы держим этот дом, у нас накопились связи, которые можно использовать. Позже я напишу твоему дяде, он близок к столичной знати. Попрошу его замолвить слово, неужели живого человека моча не задушит6?
Се лаотайтай сама была выходцем из семьи военных, поэтому иногда выражалась не слишком изящно, но всегда била в самую суть. Се Шу лишь вздыхал.
— Мне уже скоро пятьдесят, а я всё заставляю мать беспокоиться обо мне…
Лаотайтай ответила.
— Даже если тебе исполнится сто лет, ты всё равно останешься моим сыном. Величие нашей семьи Се держится только на тебе. Те две усадьбы давно отделились, в Западной усадьбе еще есть о чем говорить, а Восточная усадьба докатилась до состояния грязного кота, на них и рассчитывать нечего. Если я сейчас не стану хлопотать за тебя, то кто станет? Успокойся, если Император не посмотрит на тебя, то посмотрит на заслуги предков, так что у нас есть место для маневра.
Се Шу согласился, выпил чаю и, отдохнув немного, покинул покои лаотайтай.
Цинъюань вышла из двора Хуэйфанъюань вместе с ним. У лунных ворот их пути должны были разойтись, один вел на восток, другой на север. Се Шу шел торопливо, но Цинъюань окликнула его
— Отец.
Он остановился и обернулся.
— Что такое?
На лице четырнадцатилетней девочки всё еще сохранялось невинное выражение, заставляющее верить в её беззащитность и даже пробуждающее в отце нежность к младшей дочери. Она сжимала в руках платок, стоя с прямой спиной, и с улыбкой спросила его.
— Отец, вы когда-нибудь сомневались в том, что мою инян кто-то подставил?
Се Шу оторопел. Эта тема была ему явно неприятна, но, глядя на её юный возраст, он сдержал гнев и ответил.
— Дочери положено беспокоиться о матери, это в порядке вещей. В конце концов, то, что совершила твоя мать, бросает тень на твою репутацию, поэтому я не виню тебя за этот вопрос. Но ты не знаешь всех обстоятельств того дела, и свидетели, и улики были налицо, так что говорить тут не о чем. Ты еще мала, дела взрослых тебе не по зубам. В будущем прилежно учись, а бабушка и тайтай позаботятся о тебе. Ты, гунян, живущая в девичьих покоях, музыка, шахматы, каллиграфия и живопись для тебя важнее всего. О прочем не спрашивай, это и есть твой долг как гунян.
Сказав это, он быстрым шагом направился в сторону бамбуковой рощи. Цинъюань осталась стоять на месте, внезапно осознав всё отчаяние, которое чувствовала её мать в те дни.
На самом деле правду было раскрыть не так уж трудно, вопрос лишь в том, хочет ли кто-то этого. Что значит потерять двух инян? Это незначительные люди, их смерть или изгнание не подрывают основы семьи. Но, если затронуть законную супругу, то фасад семьи Се рухнет наполовину. Что важнее, а что нет, разве нужно тут долго раздумывать?
Баосянь видела её печаль. Подхватив её под руку, она тихо сказала.
— Гунян, мы ведь предвидели такой исход, вы обещали мне не принимать это близко к сердцу.
Цинъюань только тогда пришла в себя и кивнула.
— С чего это я вдруг стала такой наивной… — она еще помолчала, а затем натянуто улыбнулась. — Эх, мне всё равно немного грустно. Неужели лаое никогда искренне не любил мою мать? Ведь даже если кошка или собака живут рядом какое-то время, к ним привязываешься.
Баосянь скорбно улыбалась. Её слегка нахмуренные брови и опущенные уголки глаз говорили о том, что она тоже понимает, как суров этот мир.
Хозяйка и служанка вместе направились к Даньюэсюань. Предвечернее солнце поблекло и зависло над верхушками деревьев на западе. Цинъюань повернула голову в сторону двора тайтай и пробормотала.
— Цинжу в это время уже должна была вернуться, не так ли?
Неизвестно, под каким предлогом она виделась с Ли Цунсинем, то ли сказала, что «Сы-мэймэй сегодня занята», то ли вовсе не упомянула её, притворившись, что встретила его случайно. В любом случае, сегодня она его увидела, и её желание исполнилось. Только Чуньтай была крайне возмущена.
— Это ведь была доля нашей гунян, а Эр-гунян подменила её собой!
Было и то, что злило еще больше. с того раза Люйчжуй, служанка Эр-гунян, стала смотреть на всех свысока, будто Эр-гунян уже одной ногой стояла в усадьбе Даньян-хоу, и служанки, следуя поговорке «даже куры и собаки взлетают на небеса»7, возвысились вместе с ней.
Цинъюань не вмешивалась в перепалки слуг, а при встрече с Цинжу вела себя по-прежнему. Через день она отправилась к учителю, чтобы отдать копии картин. Путь от внутренних покоев до школы пролегал через длинную крытую галерею. С одной стороны галереи тянулась бесконечная стена с резными окнами. Проходя мимо, можно было сквозь эти окна видеть пейзаж по ту сторону. В южных поместьях всё устроено именно так, каждый шаг открывает новый вид, дворы кажутся связанными, но остаются разделенными, обладая мистической красотой недосказанности.
Цинъюань шла на юг, держа в руках свиток. Дни постепенно становились теплее, и весенние одежды делались всё тоньше. Мягкая ткань ласкала кожу, колыхаясь даже в безветрие.
Такой весенний день был просто чудесен. Цинъюань, прищурившись, медленно и лениво шла вперед, наслаждаясь моментом, как вдруг услышала, что за стеной кто-то зовет Сы-мэймэй. Она взглянула на Баосянь, затем обернулась и увидела по ту сторону резного окна человека. Его охристо-желтое одеяние на фоне пышной весенней зелени еще больше подчеркивало белизну лица, чистого, словно вырезанный из нефрита венец.
— Сань-гунцзы.
Она присела в поклоне, лишь формально поприветствовав его, и не выказала намерения продолжать разговор, всё так же следуя по галерее.
Человек за стеной поспешил за ней, и в каждом резном окне мелькал его силуэт. Он, казалось, немного рассердился и крикнул через стену.
— Сы-мэймэй, подожди! — в его голосе послышались обвинительные нотки. — Я хочу спросить лишь об одном, почему ты не пришла в тот день?
Цинъюань остановилась.
— Не пришла? Куда?
— В храм Дафосы, — он мрачно смотрел на неё. — Ты ведь получила моё письмо?
Если бы на её месте был обычный человек, он, вероятно, воспользовался бы случаем, чтобы пожаловаться и вольно или невольно показать, что обстоятельства были выше его воли, а инициативу перехватил другой. Баосянь думала, что Сы-гунян поступит так же, но её ответ превзошел все ожидания. Сы-гунян растерянно покачала головой.
— Я не получала от тебя никакого письма.
Баосянь внезапно почувствовала облегчение, осознав, что такой ответ был самым верным. Это не подставляло саму Цинъюань под удар и в то же время мгновенно давало Даньян-хоу гунцзы понять, что письмо попало в руки Эр-гунян. Чтобы задеть чью-то честь, не обязательно наносить удар ладонью, можно легко и изящно четырьмя лянами сдвинуть тысячу цзиней8, избавив себя от лишних слов и хлопот. Цинъюань намеренно позволила Сяоси передать те слова, зная, что Эр-гунян не упустит возможности, и терпеливо ждала этого момента. Если бы одно письмо заставило её сердце трепетать в смятении, то в глазах этого Даньян-хоу гунцзы она вряд ли бы стоила многого.
Ли Цунсинь и вправду слегка опешил, а затем с сомнением оглядел её. Вероятно, для этого, искушенного в любовных делах, Сяо хоу-е такая ситуация была в новинку.
Цинъюань сохраняла честный и искренний вид и, осторожно сложив руки, сказала.
— Мы с Сань-гунцзы прежде не были близко знакомы. Если ты действительно писал мне письмо, то это было опрометчиво с твоей стороны. О моём двусмысленном положении знает весь Хэнтан, и я не смею пренебрегать своей честью и не желаю навлекать на себя пересуды. Прошу Сань-гунцзы простить меня и впредь не совершать поступков, которые могут вызвать недопонимание. Я человек скромный и малых достоинств, и мне не вынести пустой людской молвы.
Договорив, она снова поклонилась и, не обращая на него внимания, пошла прочь.
Ли Цунсинь долго не мог прийти в себя. Остолбенев, он крикнул ей вслед.
— Сы-мэймэй, когда твое совершеннолетие цзицзи?
Цинъюань нахмурилась, даже не обернувшись.
Баосянь, чувствуя некоторую досаду, обернулась и спросила.
— Зачем Сань-гунцзы спрашивает об этом?
На что Даньян-хоу гунцзы, будто приняв окончательное решение, выпалил.
— Узнаю точный день, чтобы прийти и просить твоей руки.
________________________
- Кровь гуще воды (血浓于水, xuè nóng yú shuǐ) — идиома о том, что семейные узы крепче любых других. ↩︎
- Похлебка байлунхо (白龙臛, bái lóng huò) — «похлебка белого дракона», изысканное блюдо из китайского окуня. ↩︎
- Желтые источники (黄泉, huángquán) — в китайской мифологии обитель мертвых, подземный мир. ↩︎
- У дракона рождается девять сыновей (龙生九子, lóng shēng jiǔ zǐ) — идиома, означающая, что дети одних родителей могут иметь совершенно разные характеры и судьбы. ↩︎
- Сок хуанляня (黄连, huánglián) — коптис китайский, растение с крайне горьким вкусом, символизирующее в литературе тяжелую и горькую судьбу. ↩︎
- Разве может живого человека моча задушить (活人还能被尿憋死, huó rén hái néng bèi niào biē sǐ) — грубое выражение, означающее, что выход найдется из любой ситуации. ↩︎
- Куры и собаки взлетают на небеса (鸡犬升天, jī quǎn shēng tiān) — идиома, описывающая ситуацию, когда вместе с возвышением одного человека получают выгоду все его приближенные. ↩︎
- Четыре ляна могут сдвинуть тысячу цзиней (四两拨千斤, sì liǎng bō qiān jīn) — принцип использования малого усилия для достижения большого результата. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
