Е Сянь с улыбкой произнёс:
— Я и сам не знаю, что имею в виду, но Чэнь-дажэнь наверняка всё прекрасно понимает.
— Чэнь-дажэнь уже давно недоволен Чжан Цзюлянем, не так ли? Этот старик держит всё в своих руках слишком крепко, а те, кто попал в его хватку, лишены малейшего признака жизни. Возможно, только после его смерти действительно наступит смена эпох, но тогда при дворе начнётся кровавая буря, и потребуется три года, чтобы истребить всех его приспешников. Я могу перемолвиться парой слов с императором и, видя, как в последние дни внезапно изменились настроения, примерно догадываюсь о ваших намерениях. На самом деле император не боится проигрыша, ведь ему всё равно нечего терять. Бояться стоит вам, Чэнь-сань-е: в мгновение ока вы можете лишиться своего богатства и знатности, а ваша семья окажется втянута в беду.
Чэнь Яньюнь спокойно смотрел на него.
За окном весенний ветер гулял вокруг города, и пейзаж вокруг дышал процветанием.
Е Сянь выдержал паузу и спросил:
— Знает ли Чэнь-дажэнь, что он делает?
— Шицзы-е слишком сильно беспокоится о делах моего смиренного «я», — лишь безучастно ответил Чэнь Яньюнь. — Шицзы-е наделён выдающимися талантами и, разумеется, понимает ситуацию ясно, будто смотришь на огонь. Однако, учитывая нынешнее положение шицзы, я бы посоветовал вам лучше скрывать свою неумелость.
Е Сянь усмехнулся и вздохнул:
— Чэнь Яньюнь, вы мне не верите? Считаете, что я завёл этот разговор, замышляя недоброе?
— Неужели шицзы-е решил вмешаться в это дело из сострадания к простому народу? Лишь если мы с Чжан Цзюлянем сойдемся в смертельной схватке, это будет в полной мере отвечать интересам усадьбы Чансин-хоу, — Чэнь Яньюнь тоже улыбнулся. — Если бы у шицзы-е не было цели, моё смиренное «я» ни за что бы не поверило.
— У меня действительно есть цель, — кивнул с улыбкой Е Сянь. — И я хотел бы спросить: Чэнь-дажэнь не желает моего вмешательства потому, что боится, как бы богомол не охотился на цикаду, не подозревая, что сзади подбирается иволга? Или же всё дело в какой-то необъяснимой ревности?
Чэнь Яньюнь промолчал.
Е Сянь продолжил:
— Я познакомился с Гу Цзиньчао раньше вас, тогда ей жилось куда тяжелее, чем сейчас. Я помогал ей, хотя она помогала мне гораздо больше. Я пообещал, что исполню одно её требование. Чэнь Яньюнь, я помогу вам — и да, именно из-за Гу Цзиньчао.
— Раньше я очень надеялся, что вы умрёте. После вашей смерти Гу Цзиньчао осталась бы без защиты, и тогда я продолжил бы оберегать её сам, ведь мне всё равно. Но в тот день, когда её похитили, вы пришли за ней. И я вдруг подумал… если вы действительно умрёте, Гу Цзиньчао наверняка будет очень горевать. И что бы я ни делал, я не смогу заменить ей Чэнь Яньюня. — Сказав это, он словно почувствовал облегчение, хотя в его голосе прозвучала самоирония.
Несмотря на всю свою гордость и нежелание кому-либо уступать, он был вынужден признать: Чэнь Яньюня действительно невозможно заменить.
— Раз я всё это сказал, соглашаться или нет — решайте сами, — произнёс Е Сянь. — У вас нет военной власти. Если дело дойдёт до открытого столкновения с Чжан Цзюлянем, вы неизбежно окажетесь в проигрыше. Частная армия Чжэн-гогуна по силе не составит и половины моего Тецзиюаня. В Военном министерстве его влияние не так глубоко, как влияние семьи Чансин-хоу, так что он вряд ли сможет сильно вам помочь.
Чэнь Яньюнь, опустив голову, отпил чаю и негромко спросил:
— Хочет ли шицзы-е возродить былое величие усадьбы Чансин-хоу?
Е Сянь нахмурился, не сразу поняв, к чему клонит Чэнь Яньюнь.
Ведь это он сейчас убеждал Чэнь Яньюня! Даже если Чэнь Яньюнь из каких-то иных соображений не желает вступать с ним в союз, он должен был хоть немного уступить ради военной силы, сосредоточенной в его руках. Е Сянь уже ничем не мог помочь Гу Цзиньчао лично, но помочь ей сохранить жизнь Чэнь Яньюню он был в состоянии.
— Я готов заключить союз с шицзы-е, — сказал Чэнь Яньюнь. — Но не от имени Гу Цзиньчао. И вовсе не из-за ревности. Шицзы-е говорит, что пришёл помочь мне ради Гу Цзиньчао, но кем она вам приходится? Она моя жена, поэтому я, не щадя жизни, буду защищать её и помогать ей. У вас же нет для этого оснований. Что если ваше чувство благодарности исчезнет, и вы ударите меня в спину? Боюсь, я не могу доверять союзнику, который в любой момент может изменить своё решение и переметнуться. Если у шицзы-е нет иных причин, то, пожалуйста, из уважения к моей супруге не вмешивайтесь.
Е Сянь так и замер, не находя слов от подобного отпора. Его тон стал недовольным:
— Чэнь Яньюнь, чего же вы ещё хотите?
— Как шицзы-е думает, чего я могу хотеть в такой решающий момент? — Чэнь Яньюнь улыбнулся. — Моё смиренное «я» не настолько искусно в стратегии, я тоже боюсь поражения и даже готовлю пути к отступлению для своей семьи. Поэтому у меня нет времени раздумывать над тем, что шицзы-е называет ревностью или мелочностью. Не то чтобы мне было всё равно, просто в момент борьбы за жизнь и смерть эти разговоры не имеют смысла.
— Если шицзы-е делает это ради возрождения усадьбы Чансин-хоу и ради мести за своего отца, я к вашим услугам, — тихо произнёс Чэнь Яньюнь. — Когда Сяо Ю подставил вашу усадьбу Чансин-хоу, вы правда думали, что это дело рук только его и Жуй-вана? У шицзы-е есть стремления великого лебедя1, и вы терпели унижения лишь ради того, чтобы однажды собственноручно сразить врага. Хорошенько подумайте, шицзы-е, а моё смиренное «я» будет ждать ответа.
Е Сянь задумался, и выражение его лица стало суровым.
Сцена, где в отца попадает стрела, сцена, где Сяо Ю падает под его арбалетом… всё это стояло перед глазами.
Не то чтобы он забыл о ненависти, просто ему казалось, что на всё есть своё время. Он ещё молод, и у него будет шанс всё спланировать.
Оказалось, его кругозор был слишком узким.
С его лица исчезла прежняя небрежность. Он бесстрастно произнёс:
— Чэнь-дажэнь на редкость умен. Я никогда не говорил этого прежде, но сейчас признаю: в глубине души я покорён. Ступайте, я хочу подумать в одиночестве.
Чэнь Яньюнь не стал задерживаться, к тому же времени у него почти не осталось. Чжао Хуай сегодня возвращался из Шэньси, и им нужно было обсудить дальнейшие планы.
Впрочем, в душе он знал, что Е Сянь уже не отступит.
Попрощавшись с Е Сянем, он вышел из чайной. На ивах снаружи уже распустились новые листья, и вся улица утопала в свежей зелени.
Гу Цзиньчао узнала об этих событиях вовсе не от Чэнь-сань-е. Спустя несколько дней после ареста Чжоу Хушэна слухи разлетелись по всему Бэйчжили и достигли даже ушей женщин во внутренних покоях. История о том, как Чжан Цзюлянь покрывал преступления своего племянника, пересказывалась во всех красках.
Слухи распространялись так быстро, что было очевидно: за этим кто-то стоит.
Гу Цзиньчао сразу поняла, что это признак начала действий Чэнь-сань-е. Поразмыслив, она сочла этот ход весьма мудрым. Должно быть, ещё тогда сань-е раздобыл компромат на Чжан Цзюляня. И хотя подобное дело не нанесло бы Чжан Цзюляню существенного вреда, оно могло подорвать его репутацию. А для первого министра при дворе репутация значила очень многое.
Когда Чэнь-сань-е вернулся, она специально спросила его об этом.
Чэнь-сань-е в кабинете упражнялся в каллиграфии. Услышав слова Цзиньчао, он отложил кисть и кивнул:
— Разумеется, это я. Впрочем, Ли-дажэню тоже приходится несладко: в эти дни многие порицают его открыто или пытаются убить тайно. Люди, которых я послал его защищать, не смеют отходить от него ни на шаг…
Гу Цзиньчао знала Ли Ина, бывшего заместителя министра налогов и начальника её отца.
Она закатала рукава и принялась растирать для него тушь:
— Значит, Ли-дажэнь в опасности? Что если случится беда?
Чэнь-сань-е ответил:
— Он изначально шёл на это с готовностью умереть… Если ему удастся избежать беды — тем лучше, а если случится несчастье, Чжан Цзюляню уже не отмыться от славы губителя верных и честных мужей.
Гу Цзиньчао втайне восхитилась: этот план был продуман до мелочей.
Ситуация для противника складывалась безвыходная.
Если позволить Ли Ину продолжать, Чжан Цзюлянь испугается, что тот раскопает ещё больше тайн и утянет его за собой. Но если он погубит Ли Ина, то под давлением общественного мнения при дворе и среди народа прослывёт предателем, истребляющим преданных чиновников. И так плохо, и этак, убивать или нет — в любом случае головная боль.
Чэнь-сань-е положил кисть и объяснил:
— Поэтому им остаётся только подавать жалобы на Ли Ина. Однако этот человек всегда был неподкупен и чист, и в его доме всё строго соответствует правилам, так что им не за что зацепиться.
Гу Цзиньчао понимающе кивнула:
— Разве это не замечательно?
Чэнь Яньюнь покачал головой:
— И хорошо, и плохо.
Чжан Цзюлянь уже несколько раз заводил с ним разговор, обиняками выпытывая подробности этого дела.
Похоже, он начал беспокоиться. Если так пойдёт и дальше, он может прибегнуть к жёстким мерам.
Поэтому продолжать расследование сейчас нельзя.
Сказав это, он замолчал, и Гу Цзиньчао больше не расспрашивала. Она взглянула на каллиграфию Чэнь Яньюня — это был текст успокаивающей сутры. Манера письма была мощной, штрихи словно были готовы проникать сквозь бумагу2. Стало ясно, что на самом деле на душе у него неспокойно.
Гу Цзиньчао убрала бумагу в ящик, а Чэнь-сань-е омыл руки с помощью служанки и приготовился к ужину.
Пришёл хувэй с докладом: он сообщил, что Чэнь-лаофужэнь сегодня ходила навестить Чэнь-siye. Охрана не знала, стоит ли её задерживать, ведь лаофужэнь только оправилась от тяжёлой болезни, и мешать ей было неудобно. Мать и сын долго разговаривали в комнате. Когда Чэнь-лаофужэнь вышла, глаза её были красными и опухшими, и выглядела она совсем без сил.
— Сы-е также просил передать, что хочет встретиться с вами, ему нужно что-то сказать.
Чэнь-сань-е лишь безучастно хмыкнул, продолжая есть суп из восковой тыквы:
— Впредь, если лаофужэнь захочет навестить сы-е, не препятствуйте. Что же касается слов сы-е, их мне передавать не нужно.
Хувэй поклонился и удалился.
«Неудивительно, что сегодня вечером, когда я ходила засвидетельствовать почтение, в Баньчжупань никого не было…»
Гу Цзиньчао задумалась и налила Чэнь-сань-е ещё пиалу супа:
— В последние дни мать часто спрашивает о вашем житье-бытье и говорит, что вы уже много дней её не навещали. Если у вас будет время, загляните к ней. Ведь если есть какое-то недопонимание, лучше всё прояснить лично.
— Будет время — зайду. — В последнее время он уходил на рассвете и возвращался на закате, и у него совершенно не было времени заниматься делами матери.
Если мать хочет навещать четвёртого брата — пусть навещает, в конце концов, Чэнь Яньвэнь — её родной сын. Каким бы жестоким ни был Чэнь Яньюнь, он не мог разорвать узы между матерью и ребёнком.
Цзиньчао тоже сочувствовала его занятости, и сейчас, в такое время, она не хотела обременять его домашними заботами.
Она больше не заговаривала о Чэнь-лаофужэнь.
На следующее утро, когда она пришла с визитом, Чэнь-лаофужэнь как раз проверяла успехи в учёбе Чэнь Сюаньсиня и других. Она делала это каждые несколько дней: если кто-то отставал от программы учителя, она давала дополнительные наставления. Госпожа Цинь с улыбкой смотрела, как отвечает Сянь-гэ.
Чэнь Сюаньюэ стоял позади всех братьев, откровенно скучая и разглядывая чёрный лакированный пол.
Гу Цзиньчао бросила на него вопросительный взгляд, и он лишь беспомощно улыбнулся ей в ответ.
Когда очередь дошла до него, Чэнь Сюаньюэ отвечал запинаясь и неуверенно. Все знали, что он больше десяти лет пребывал в беспамятстве и только недавно пришёл в себя, поэтому не мог знать всего сразу.
Чэнь-лаофужэнь никогда не питала к этому внуку особых чувств, но, видя, что он только оправился от недуга, решила уделить ему больше внимания. Она долго читала ему наставления, и только тогда Гу Цзиньчао поняла, почему у Чэнь Сюаньюэ было такое лицо. Он терпеть не мог долгих речей.
Слишком умные люди, кажется, все были такими, совсем как Е Сянь.
- Стремления великого лебедя (鸿鹄之志, hónghú zhī zhì) — высокие помыслы, грандиозные амбиции. ↩︎
- Проникать сквозь бумагу (力透纸背, lì tòu zhǐ bèi) — о каллиграфии: писать уверенными, сильными штрихами, демонстрируя мастерство. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
