Она спала на кухне, огонь в печи дарил приятное тепло, а на полу была расстелена толстая охапка соломы — это было даже удобнее, чем жесткие нары на почтовой станции, но А-Фу все равно проснулась.
Ее пробудил кошмар.
Впрочем, нельзя сказать, что это был просто дурной сон, ведь все это она пережила наяву.
Она протянула руку и коснулась шеи: та горела от боли, под пальцами даже чувствовался след от удавки — им было мало напоить ее отравленным вином, и, сочтя, что она умирает слишком медленно, они задушили ее белой шелковой лентой. Муки предсмертного часа словно переродились вместе с ней.
А-Фу, тихо переводя дыхание, поднялась. В помещении было тепло, поэтому А-Лэ не прижималась к ней, чтобы согреться, и не проснулась, продолжая крепко спать.
На самом деле А-Лэ уже много лет не знала тягот подобных странствий.
Будучи ее служанкой, она воспитывалась почти как гунян, и все, что было у Чу Чжао, было и у нее.
А-Фу посмотрела на обморожения на лице девушки, укрыла ее плотным одеялом, которое дал старый станционный смотритель, накинула ватную куртку и тихо вышла наружу.
Двое дежурных почтовых солдат стояли, прислонившись к дверному косяку, и негромко переговаривались.
— А-Фу, ты снова проснулась так рано? — спросили они. — Мы задержимся здесь еще на день, спешить некуда, поспала бы еще.
А-Фу покачала головой:
— Напротив, сон совсем не идет. Пусть лучше моя цзецзе поспит подольше. Братья, я схожу за водой, в какой стороне она?
Эти две девушки, следуя за ними, всю дорогу сами брались кипятить воду и готовить еду, хотя в основном всем занималась старшая сестра. Было заметно, что младшую баловали больше.
Однако младшая все же умела сопереживать старшей. Почтовые солдаты с улыбкой указали ей дорогу.
А-Фу, подхватив деревянное ведро, отправилась в путь.
Горный ручей журчал, над ним клубился белый морозный туман.
А-Фу присела на камень и, отставив ведро в сторону, принялась легонько водить рукой по воде. Обжигающий холод напоминал ей о том, что все происходящее — правда.
Она действительно вернулась к жизни, в то время, когда родные были еще живы, а она еще не встретила того человека.
Она снова сможет увидеть а-де.
Стоило ей подумать об а-де, как слезы сами хлынули из глаз. В детстве а-де казался ей очень занудным, а после приезда в столицу она и вовсе затаила на него обиду из-за досужих сплетен.
Особенно когда услышала от тети, что бабушка хотела забрать ее на воспитание, но а-де отказал. Если бы не это, она бы тоже стала благовоспитанной, изящной и прекрасной знатной гунян в столице, как и ее старшая сестра из рода.
В то время она с ненавистью думала, что никогда не вернется в пограничный округ.
И она действительно никогда не возвращалась и больше никогда не видела а-де.
Только потеряв, понимаешь, что такое раскаяние. Последние несколько лет ей почти каждую ночь снился пограничный округ и а-де.
И вот наконец…
А-Фу закрыла лицо руками и зарыдала:
— А-де…
— Почему ты оплакиваешь а-де, а не а-нян? — с любопытством спросил мужской голос.
А-Фу в испуге вскочила и только тогда заметила, что у ручья неизвестно когда появился человек. Он стоял в распахнутой одежде, его стройная фигура в лучах утреннего солнца казалась выточенной из нефрита — это был тот юноша, А-Цзю.
— Ты… ты… — прерывисто проговорила она дрожащим голосом.
— Я, я… что я? — холодным тоном отозвался А-Цзю. — Этот ручей не принадлежит тебе. Если ты можешь приходить сюда плакать, почему мне нельзя?
А-Фу осеклась на полуслове, и ее чувства немного улеглись. К счастью, она не успела сказать ничего лишнего, иначе…
Она опустила глаза и подхватила ведро:
— Я уже набрала воды. Можешь… плакать здесь сам.
А-Цзю коротко рассмеялся. Как бы старательно эта девчонка ни притворялась, она все равно не могла удержаться и не выпустить когти.
Вся эта покорность, тишина, честность, жалкость и слабость — сплошное притворство. Девчонка была той еще злюкой. Совсем не умея держаться в седле, она, стиснув зубы, упрямо продолжала путь — она была по-настоящему жестока к самой себе.
А те, кто жесток к себе, неизбежно будут жестоки и к другим.
— Стой, — он вытянул руку, преграждая ей путь. — Ты мне еще не ответила. Почему ты оплакиваешь а-де, а не а-нян?
Эти слова звучали как пустые придирки, но А-Фу понимала, что юноша все еще подозревает ее и не доверяет ни ей, ни рассказу о ее матери.
— Я оплакивала и а-нян тоже, — она прикусила нижнюю губу. — Ты пришел поздно и не слышал. Закончив плакать об а-нян, я принялась за а-де. Если бы а-де был дома, с а-нян бы не случилось того, что произошло сейчас.
А-Цзю усмехнулся:
— А твое объяснение и впрямь недурно: выходит, виновата не ты, а я.
А-Фу опустила взор:
— Гуаньжэнь, могу я идти? Я хочу набрать побольше воды, пока моя цзецзе не проснулась, чтобы облегчить ее труд.
А-Цзю встряхнул одеждой и, подбоченясь, уступил дорогу.
А-Фу, с трудом удерживая обеими руками тяжелое ведро, пошатываясь, пошла по камням русла.
— Девчонка, — сказал А-Цзю с полуулыбкой, когда она проходила мимо. — Это не твоя цзецзе. Это твоя служанка.
А-Фу на мгновение замерла и посмотрела на юношу. Она хотела что-то сказать, но ее взгляд упал на его распахнутую одежду, на мелькнувшую грудь и пояс штанов.
Она застыла не потому, что увидела мужскую грудь — для нее в этом не было ничего особенного, — а потому, что за поясом его штанов было заткнуто письмо.
В туманном утреннем свете она отчетливо увидела иероглифы на конверте: «Чу Линь, вскрыть лично».
Чу Линь?!
— Чего уставилась! — прикрикнул А-Цзю, запахивая одежду.
А-Фу изобразила гнев:
— Ты… ты совсем стыд потерял! — Сказав это, она в суматохе бросилась прочь с ведром, расплескав по дороге половину воды.
Когда она вернулась на почтовую станцию, сердце ее все еще бешено колотилось.
И, конечно, не из-за того, что она увидела грудь юноши.
А-Лэ уже проснулась и как раз собиралась отправиться на ее поиски. Заметив странное выражение лица А-Фу, она встревоженно спросила:
— Что случилось?
Двое почтовых солдат во дворе тоже обернулись на них.
А-Фу, склонив голову, ответила:
— Ничего, просто встретила гуаньжэня А-Цзю.
А-Лэ рассердилась, да и почтовые солдаты все поняли: зная характер А-Цзю, он наверняка снова обошелся с девушкой грубо.
— Я сама схожу за водой, — А-Лэ выхватила ведро. — А ты иди в дом, разведи огонь.
…
…
А-Лэ сбегала несколько раз, пока не наполнила водой все кадки на почтовой станции. Войдя на кухню, она увидела А-Фу, сидящую перед печью; огонь в топке, который должен был гореть, уже погас.
— Младшая… мэймэй, — тревожно позвала она. — Ты в порядке? Этот А-Цзю… что он тебе сделал?
А-Фу пришла в себя и улыбнулась ей:
— Он ничего мне не сделал, просто сомневается в нас. Но не стоит обращать внимания.
А-Лэ с облегчением вздохнула. На самом деле она не думала, что раскрытие их личностей обернется чем-то плохим: назови они имя генерала, и эти почтовые солдаты точно стали бы относиться к ним с почтением, а этот А-Цзю наверняка не посмел бы вести себя так язвительно. Но гунян скрывала свою личность с самого выезда из столицы, и А-Лэ не знала почему.
Раз гунян так хотела, она, конечно, не стала бы возражать, просто ей было жаль, что той приходится так страдать. Размышляя об этом, она ловко зажгла погасший огонь.
— У станционного смотрителя есть мед, сейчас я сварю для гунян сладкую кашу, — весело проговорила она.
А-Фу же, казалось, все еще витала в своих мыслях.
— А-Лэ, — спросила она, — чем занят А-Цзю?
А-Лэ опешила: гунян сама спрашивает об А-Цзю?
— Когда я ходила к ручью, его там не было, — ответила она. — Я слышала от гуаньжэня Чжана, что этот А-Цзю вечно любит где-то бродить: то за зайцами гоняется, то диких фазанов ловит. Наверное, ушел в горы чинить разорение.
А-Фу тихо произнесла «о», погруженная в раздумья, и посмотрела на А-Лэ:
— А-Лэ, ты смогла бы забрать у него одну вещь?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
