— Пошли-пошли, — окликнули друг друга несколько молодых людей, допив последний кувшин вина.
У них ещё были служебные дела, и хотя начальство ничего бы им не сделало, но если два сановника начнут мериться силами, трудно избежать бедствия, постигшего прудовых рыб1.
— Тем более тебе, — сказали они. — Тебя, с фамилией Се, не любят ни Яны, ни Чжао.
Накрытый скатертью юноша не шевелился, и его голос доносился из-под неё глухо:
— Всё равно не любят, что бы я ни делал, так чего на них оглядываться. Сегодня я не уйду. Подожду, пока из заведения все разойдутся, и тогда двинусь.
Что это ещё за приступ безумия?
Когда нужно было приходить — не хотел, а теперь не хочет уходить.
Чу Чжао тоже собиралась уходить.
Они с А-Лэ доели оставшуюся половину блюд, разделили на двоих кувшин вина и в прекрасном расположении духа оплатили счёт.
Трактирный слуга, который всё это время крутился неподалёку, тоже был очень доволен и лично провожал их:
— Чу-сяоцзе, заходите к нам почаще, как будет время.
Чу Чжао на мгновение задумалась, огляделась вокруг и со вздохом произнесла:
— В ближайшее время я ещё смогу заглядывать часто, а потом наступит долгий срок, когда приходить не получится.
После того как Третий принц и наследник устроят смуту, в столице на долгое время введут не только комендантский час, но и закроют днём многие трактиры и чайные. Границы станут нестабильными, род Се поднимет мятеж, столица едва не падёт. Народ будет пребывать в постоянном страхе, принимая шелест ветра и крик журавля за вражеские голоса2, и от нынешнего процветания и беззаботности не останется и следа.
Слуга вроде бы понял, а вроде и нет, но вникать не стал, решив, что девушке просто будет неудобно выходить из дома. Оно и понятно: на глазах у всех так избить собственного двоюродного брата — после возвращения её наверняка отругают, посадят под замок или вовсе отправят обратно к отцу.
После этой сцены все работники заведения уже знали, кто такая эта Чу-сяоцзе. Имя Чу Линя, о котором в столице не вспоминали много лет, снова было у всех на устах.
Чу Чжао поднялась, чтобы спуститься вниз, и девушки на третьем этаже тут же это заметили, перекликаясь: «Она уходит».
— Уходит и пусть уходит, — фыркнула Ци Лэюнь. — Мы тоже идём.
Се-сань-гунцзы уже ушёл. Насмотревшись на драку Чу Чжао и наслушавшись о позоре Лян Цинь, девушки были сегодня вполне довольны. Им не терпелось поскорее вернуться и поделиться сплетнями с братьями, сёстрами и родителями, поэтому они тоже начали вставать со своих мест.
В одно мгновение Павильон Яцюйгэ наполнился движением, словно закружились пёстрые облака. На это стоило посмотреть, и бесчисленное множество взглядов в трактире устремилось в их сторону.
— А среди них есть очень даже недурственные собой.
— Из чьих они семей, эти гунян?
Сидевшие в глубине молодые люди тоже шутили и подначивали друг друга, и лишь Се Яньлай оставался неподвижен, всё так же накрытый скатертью.
— Яньлай! — один из юношей протянул руку и дёрнул скатерть. — Твой третий брат ушёл, тебе больше не нужно чувствовать себя никчёмным по сравнению с другими, зачем ты до сих пор прячешься?
Се Яньлай вцепился в ткань и невозмутимо ответил:
— Третий брат ушёл, и теперь я боюсь, что если покажу своё лицо, это все остальные почувствуют себя никчёмными по сравнению со мной.
Молодые люди разразились хохотом: кто-то смеялся, кто-то ругался, а кто-то и вовсе отвесил ему пару пинков. В этой части зала мгновенно стало шумно.
Привлечённые шумом девушки обернулись на звук. Увидев, что это всего лишь кучка дурачащихся молодых людей, они лишь мельком взглянули на них и с высокомерным видом отвернулись.
После Се-сань-гунцзы все остальные казались лишь грубыми черепками.
Они нарочно стали теснить Чу Чжао, пробираясь к выходу.
— Тут места полно, чего толкаться? — возмутилась А-Лэ, собираясь схватить валёк из корзины.
Чу Чжао знаком велела ей не обращать внимания. Она не уступала дорогу, но и не лезла в бутылку; однако если кто-то снова пытался её задеть, она стояла как вкопанная, и в итоге отталкивали их самих. Ци Лэюнь даже споткнулась, и если бы служанка не подхватила её вовремя, она бы упала.
Чу Чжао громко расхохоталась.
— Чу Чжао! — в ярости выкрикнула Ци Лэюнь. — Ты что творишь?!
Чу Чжао посмотрела на неё с усмешкой:
— Смотрю, как ты позоришься.
— Я позорюсь? — Ци Лэюнь ткнула в себя пальцем. — Это ты тут позорище!
Чу Чжао с лучезарной улыбкой ответила:
— А я не боюсь позора. А ты?
Посмотрите только на эту деревенскую грубиянку! Ци Лэюнь хотела было что-то добавить, но лицо Чу Чжао внезапно стало холодным.
— Я не боюсь позора и могу побить тебя прямо здесь, — отрезала она. — Если ты не боишься позора, то попробуй.
Девушка, которая только что мило улыбалась, теперь смотрела ледяным, суровым взглядом. Ци Лэюнь частенько ссорилась с сёстрами и слышала немало дерзостей, но в этот миг она, сама того не желая, испуганно отступила на шаг.
Она не боялась драки и не боялась опозориться, но почему-то почувствовала необъяснимый страх…
— Гунян, — служанка тоже перепугалась и вцепилась в неё. — Пойдёмте скорее.
Остальные девушки, видя это, смекнули: если дело дойдёт до настоящей свалки, им тоже придётся несладко, поэтому они гурьбой бросились уводить Ци Лэюнь.
— Пойдём, пойдём. — «Скорее возвращайся». — «А не то вернёшься поздно, и родители станут ругаться. Разве твой отец не запрещал тебе связываться с Чу Чжао?» — «Смотри, запрут дома, и больше гулять не выйдешь».
Они увели Ци Лэюнь, и на этот раз все их слова были адресованы только ей; никто не стал обвинять Чу Чжао, и в их голосах не осталось прежнего откровенного пренебрежения.
В одно мгновение девушки исчезли, и у входа остались только Чу Чжао со служанкой.
Когда в толпе началась толкотня, любившие поглазеть на зрелища юноши оживились: «О, сейчас начнётся драка!» — «А эта девчонка не промах». — «Слушайте, а не про неё ли говорили, что она тут наверху уже с кем-то сцепилась?»
На то, как дерутся мужчины с женщинами, смотреть нечего, а вот драки между девицами они ещё не видели!
— Яньлай, Яньлай, вставай скорее, посмотри! — кто-то начал трясти того юношу с глазами феникса.
Но стоило ему выкрикнуть это, как Се Яньлай одной рукой прижал его к полу.
Другой рукой Се Яньлай придерживал на голове скатерть, и его голос из-под неё зазвучал ещё глуше:
— Чего орёшь? Хватит орать! Разозлишь её, она и с тобой драться полезет, не стыдно будет?
Прижатый к полу юноша недоумённо пробормотал:
— Ну, не станет же она бросаться на каждого встречного.
Пока они препирались, другие молодые люди сказали:
— Не беспокойтесь, они ушли.
Юношу на полу отпустили, и Се Яньлай наконец откинул скатерть и посмотрел на дверь. Действительно, девушек и след простыл.
Он выдохнул, отбросил скатерть в сторону, схватил кувшин, встряхнул его и, запрокинув голову, начал жадно пить.
Столица такая огромная, и как он только умудрился на неё наткнуться? Напугала до смерти!
- Бедствие, постигшее прудовых рыб (池鱼之殃, chí yú zhī yāng) — пострадать от чужого конфликта, будучи непричастным к нему. ↩︎
- Принимать шелест ветра и крик журавля за вражеские голоса (风声鹤唳, fēng shēng hè lì) — находиться в состоянии крайней паники и подозрительности. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
