Шэнь Сихэ-цзюньчжу могла в общих чертах догадаться о помыслах Гу Цзэсян. Если всё пойдет гладко, той не придется мучиться еще семь или восемь лет — возможно, лет через пять она сможет отпустить её и даже лично выберет для неё достойную партию.
Сейчас она не стала говорить об этом Гу Цзэсян, решив посмотреть, как та проявит себя в будущем.
— Цзюньчжу, рисунки платья, которое вы выбрали для церемонии совершеннолетия, прислал тайцзы-дянься, — произнесла Гу Цзэсян, поклонилась Шэнь Сихэ и удалилась.
Она сказала это вовсе не для того, чтобы выслужиться, а чтобы дать понять Шэнь Сихэ: она не является человеком тайцзы-дянься.
Несмотря на то, что Шэнь Сихэ и тайцзы-дянься, казалось бы, тесно общались, и во дворце ходили слухи, будто тайхоу и Бися желают видеть Шэнь Сихэ в роли тайцзыфэй, пока дело не решено окончательно, всё может измениться. И даже если всё определено, между супругами всё равно могут возникнуть недомолвки.
Шэнь Сихэ на мгновение задумалась, а затем покачала головой и усмехнулась.
На самом деле, как только рисунки развернули, у неё возникло подобное подозрение. Но рисунок ей действительно понравился, и не стоило отбрасывать собственные предпочтения только из-за того, что к этому мог быть причастен Сяо Хуаян.
Раз она выбрала именно этот вариант, оставалось лишь признать, что Сяо Хуаян — мастер своего дела и сумел угадать её вкус. Скрывать тут было нечего.
— Я же говорила, тайцзы-дянься понимает цзюньчжу лучше всех. Если бы он не приложил усилий, как бы он узнал? Похоже, в будущем нам и вовсе не представится случая доказать свою преданность, — Цзюй-сяонянцзы покачала головой и вздохнула.
Шэнь Сихэ была к ней наиболее снисходительна. Как ни странно, она не любила глупых людей, а Цзюй-сяонянцзы относилась именно к таким, но Шэнь Сихэ нравилась её жизнерадостность и живость. Та улыбалась каждый день, словно у неё совсем не было забот.
Видеть её рядом ежедневно было отрадно для глаз, и настроение от этого заметно улучшалось.
— Тот, кто прикладывает усилия, чтобы разузнать твои вкусы, не обязательно тот, кто желает тебе добра, — Шэнь Сихэ в любой ситуации сохраняла холодное спокойствие. — Это вполне может быть человек, которому нужна твоя жизнь. Тот, кто добр к тебе сейчас, не обязательно останется таким навсегда. Если не сохранять ясность рассудка, то, как только он изменится, солнце скроется за горизонтом, а путь ваш окажется в тупике.
Цзюй-сяонянцзы вжала голову в плечи и не посмела больше проронить ни слова.
Сердца людей переменчивы, никто не может ничего гарантировать. В будущем им нужно быть осторожнее и не поддаваться на снаряды в сахарной оболочке 1 от тайцзы-дянься.
На следующий день дело Юй Цзао получило развязку. Следствие подтвердило, что Юй Цзао действительно был самозванцем, а настоящий Юй Цзао скончался более двадцати лет назад. Как только сведения подтвердились, Юй Цзао покончил с собой в тюрьме управления уезда.
Из-за этого при императорском дворе разгорелись жаркие споры о том, как поступить с семьей Юй. Род Юй был в безопасности, но у Юй Цзао остались жена, дети и внуки. Женился он уже после возвращения с учебы, то есть все они были родственниками именно лже-Юй Цзао. По закону они подлежали наказанию как его близкие.
Однако среди родственников жены были люди при дворе. Чтобы не оказаться втянутыми в это дело, они горько рыдали прямо на совете, обвиняя семью Юй в обмане при заключении брака. Если бы семья Юй не удосужилась проверить, настоящий ли это сын, разве их дочь, выросшая в семье чиновника, вышла бы замуж за разбойника?
В этих словах была доля истины. Жена лже-Юй Цзао и так настрадалась, и казнить её вместе с ним казалось бесчеловечным.
Но преступления лже-Юй Цзао были очевидны, и нельзя было допустить, чтобы всё закончилось лишь его смертью. Это было бы слишком мягким наказанием.
Обе стороны спорили до хрипоты, так что у императора Юнина даже разболелась голова. Сяо Хуаян, который нечасто посещал императорский совет, из-за их шумной перепалки зашелся в сильном кашле.
Этот приступ кашля заставил зал умолкнуть. Спорящие тут же затихли. Если бы тайцзы-дянься лишился чувств от их криков, Ван Чжэн всё равно остался бы на своем месте, а вот им подобное бесстыдство вряд ли сошло бы с рук.
Император Юнин, увидев, что наконец воцарилась тишина, почувствовал облегчение. Раньше эти люди могли спорить бесконечно, иногда даже затевали драку прямо на совете. Император Юнин был к ним довольно терпим: хоть он и гневался, но закон не наказывает толпу, к тому же обе стороны преследовали не только личные интересы. Каждый раз он ограничивался лишь выговором, что привело к тому, что эти люди всё чаще спорили на советах до красноты в лицах и ушах.
— А-Юн, ты в порядке? — участливо спросил император Юнин.
— Кх-кх-кх… — Сяо Хуаян поклонился императору. — Бися, ваш сын в норме. Однако… по поводу наказания жены и детей Юй Цзао… у вашего сына есть план, кх-кх-кх…
Император Юнин, видя, с каким трудом тот говорит, распорядился Лю-гунгуну:
— Подать тайзы стул, подготовить кисть и тушь.
Сяо Хуаян вежливо отказался:
— Благодарю Бися, моё тело еще держится…
Он изо всех сил старался сдерживать кашель и продолжил:
— То, что говорят уважаемые министры, разумно… В этом деле действительно нельзя рубить сплеча. Не лучше ли разослать весть по разным местам, чтобы чиновники, ставшие для народа отцом и матерью 2, сами опросили пострадавших и выслушали их мнение? Если большинство выскажется за казнь — казнить, если за помилование — помиловать… Если решение примет Бися, то казнь может ранить чувства чиновников и подданных, ведь жена и дети действительно не должны отвечать за его грехи. Но если не казнить… это может разочаровать народ… Пусть решение примет народ — это явит миру милосердие и великодушие Бися… и на деле успокоит простых людей.
Слова Сяо Хуаяна заставили всех присутствующих, включая императора Юнина, оживиться. Этот способ и впрямь был превосходен.
Пусть народ решает — тогда, каков бы ни был итог, ни у кого не останется жалоб. Последние капли недовольства в сердцах людей исчезнут, потому что благодаря такому жесту двора они искренне почувствуют, что власть ценит и уважает их.
Все разом посмотрели на Сяо Хуаяна, который стоял в зале, слегка согнувшись и кутаясь в плотный плащ. Взгляды были разными, но чаще всего в них читалось сожаление.
Особенно сокрушались преданные и праведные министры. Такой тайцзы, готовый внимать советам министров и голосу народа, несомненно, был счастливым предзнаменованием для государства, но, увы, судьба его была полна невзгод, а здоровье подводило. В этом была их печаль и скорбь всей страны.
— Слова тайцзы разумны. Пусть всё будет исполнено по его предложению, — император Юнин даже не стал спрашивать мнения остальных и сразу вынес окончательное решение.
Сейчас ему как раз нужны были меры для спасения репутации, и предложение тайцзы подходило идеально.
Когда этот вопрос был решен, все подумали, что совет окончен, но лицо императора Юнина внезапно омрачилось, и он достал доклад:
— Это донесение Чжао-ван прислал глубокой ночью. Лю Санчжи, прочти им…
Это было покаянное письмо Юй Цзао. В нем было много слов раскаяния, но в конце упоминалось, что его сообщником был третий сын Бися — Дай-ван Сяо Чжанчжэнь.
Взоры всех устремились на Сяо Чжанчжэня. Тот побледнел:
— Бися, ваш сын клянется небесами, что никогда не совершал подобного злодеяния!
— Так это или нет, выяснят Далисы, Цзунчжэнсы и префектура Цзинчжаофу в ходе совместного расследования. С сегодняшнего дня ты не имеешь права покидать свои покои, я приказываю Цзиньвэй взять дом Дай-вана под охрану, — холодно произнес император Юнин.
Юй Цзао был мертв, осталось только это покаянное письмо, никаких других улик не было, что привело императора Юнина в ярость.
— Неудивительно, что он до последнего отказывался говорить, — тихо вздохнула Шэнь Сихэ, услышав об этом. У Юй Цзао не было доказательств, и неудивительно, что, узнав о спасении своей семьи, он оставил это признание и покончил с собой.
— Цзюньчжу, этому можно верить? — спросила Биюй.
— Можно, — кивнула Шэнь Сихэ. — По крайней мере, Юй Цзао больше не стал бы лгать. А вот был ли это Дай-ван… совсем не обязательно.
Биюй окончательно запуталась. Если словам Юй Цзао можно верить, почему же тогда это не обязательно Дай-ван?
- Снаряды в сахарной оболочке (糖衣炮弹, tángyī pàodàn) — образное выражение, означающее заманчивые, но опасные уловки или лесть, используемые для разложения воли противника. ↩︎
- Чиновники, ставшие для народа отцом и матерью (父母官, fùmǔguān) — образное название местных чиновников в древнем Китае, подчеркивающее их долг заботиться о подданных как о своих детях. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
