Новый год для людей с чиновничьей улицы у ворот Цзюйбао выдался совсем не мирным.
Ещё до праздников скончался император, и это омрачило наступление нового года тревогой. Молодые девушки и молодые жёны, нашившие к празднику нарядных, ярких одежд, теперь не могли их надеть и лишь втайне досадливо топали ногами. Мужчины же, привыкшие в праздники выпить да перекинуться в кости или в карты, теперь тоже присмирели: стояли, сунув руки в рукава, без дела слонялись туда-сюда и выглядели какими-то растерянными.
Кое-как старый год ушёл, пришёл новый, взошёл на престол новый государь, и вместе с новым годом словно вернулось ожидание перемен к лучшему. Даже суеверные находили в этом добрый знак: хорошо, мол, что старый император умер ещё в двенадцатом месяце, раз новый год встречает новый император, значит, примета всё-таки неплохая.
Но, словно назло людям, Небо и тут решило не дать им покоя. На чиновничьей улице снова стряслась беда: утром пятого дня нового года Хуанлана нашли мёртвым прямо у порога его собственного дома.
Госпожа Цао подняла такой вой и плач, что вся округа всполошилась. Ямэнь прислал служителей, те начали разбирательство. Выяснили лишь одно: накануне вечером Хуанлан ходил пить. А вот почему под утро он оказался мёртв у собственного порога — этого никто понять не мог. Людей вокруг снова охватила тревога, убийство ведь, человеческая жизнь! Давно уже в этих местах не бывало таких дел.
Конечно, нашлись и злорадные, те шептались, будто это мстительный дух Гэ Дана вернулся за расплатой. Слух мгновенно разнёсся по округе, и народ опять охватила паника.
Старики только вздыхали:
— Видно, не будет этот год счастливым.
Впрочем, о том, хорошим будет год или дурным, людям особенно размышлять было некогда. Все уже думали, что смерть Хуанлана так и останется тёмным делом без конца и края, как вдруг госпожа Цао подала в ямэнь жалобу на Гэ Цюцзе.
И тут все с изумлением узнали, что та, кто каждое утро ходила по домам выносить ночные нечистоты, — это и есть Гэ Цюцзе.
В тот же день Гэ Цюцзе схватили и бросили в тюрьму.
А уже на следующий день дело будто бы обрело ясные очертания. Накануне вечером Хуанлан отправился пить и гулять с певичками и вернулся только под утро. Напился он до бесчувствия. Дойдя до собственного дома, он не успел даже переступить порог, как рухнул у входа без памяти. В это время Гэ Цюцзе пришла выносить ночные нечистоты и как раз увидела Хуанлана, валявшегося на земле мертвецки пьяным. Вспомнив смерть своего отца, Гэ Дана, она, конечно, воспылала к Хуанлану лютой ненавистью. И потому, воспользовавшись тем, что тот лежал без сознания, убила его.
Всё выходило гладко, складно, одно к одному.
Когда эта версия разошлась по улице, все только ахнули.
— Эй, Старый Хромой, дело Гэ Цюцзе уже скоро закроют, а? — спросил на рассвете хозяин лотка с доуфунао1.
Старый Хромой, только что окончивший ночной обход, сидел перед его лотком, прихлёбывал горячее доуфунао и грелся у жаровни. Сам хозяин как раз помешивал в котле и, пользуясь случаем, решил расспросить.
Старый Хромой тоже состоял при ямэне ночным сторожем, а потому о делах управы обычно знал больше других. Вот торговец и попытался выведать новости.
— Закроют? Да кто ж его знает, когда ещё! — фыркнул Старый Хромой, щуря мутные глаза.
— Как это? Разве не говорили, что дело уже решено? — удивился торговец.
— Решено? Да там ещё тьма неясного. Все думают, будто Хуанлан был пьян, а Гэ Цюцзе просто воспользовалась случаем. Только вот когда судебный лекарь осматривал тело, на Хуанлане нашли три раны. А это значит, что ни первый, ни второй удар не были смертельными, только третий его и прикончил. А теперь подумайте сами: Гэ Цюцзе — всего лишь слабая женщина. Пусть даже и посильнее обычной. Но Хуанлан-то был сущий головорез, с детства кулаками дорогу себе прокладывал. Даже если он был пьян, после первого удара непременно бы очнулся. И уж тогда с ним Гэ Цюцзе одной было бы не справиться… Да и орудие убийства до сих пор не нашли.
— Тогда, может, у Гэ Цюцзе был сообщник? — нерешительно спросил хозяин лотка.
— Вот и ты так думаешь. И господа в ямэне думают так же. Потому сейчас изо всех сил и ищут её сообщника. А пока не найдут сообщника, и дело не закроют, — сказал Старый Хромой.
— Ну, так надо просто спросить саму Гэ Цюцзе. Такая бабёнка — кожа да кости, нежная, как шёлк, разве она выдержит пытки? Стоит только надеть колодки для пальцев, как разом всё и выложит, — вставил в разговор какой-то молодой парень, тоже евший доуфунао рядом.
— Эй, Хоушэн, человеку всё же следовало бы быть хоть немного человечнее, — недовольно покосился на него Старый Хромой. — Нынешняя молодёжь только и знает: чуть что — сразу пытать. Будто это не живой человек муки терпит.
Потом он снова заговорил:
— С лица человека не распознаешь, как и море ковшом не вычерпаешь. А у Гэ Цюцзе, у этой с виду хрупкой девчонки, кость, оказывается, кремнёвая. В ямэне её уже не раз пытали, а она так ничего и не признала. Даже убийство на себя не взяла, только твердит, что её оклеветали и она невиновна.
— Эх… что Гэ Цюцзе ненавидела Хуанлана и в душе желала ему смерти — в это я верю. Но вот что она и впрямь его убила, в это мне как-то не верится. Скажу по совести: разве всякий человек способен вот так взять и лишить другого жизни? Беда-то какая… Если и вправду всплывёт сообщник, боюсь, и Старому Ху не отвертеться, — покачал головой и вздохнул хозяин лотка с доуфунао.
Под Старым Ху он, разумеется, имел в виду того самого старика, который приютил Гэ Цюцзе.
Старый Хромой снова хмыкнул пару раз, но ничего не сказал. Однако про себя подумал: да какое там один Старый Ху, как бы ниточка не потянула за собой куда больше людей. Чем дальше, тем чуднее становилось это дело.
С этой мыслью он поднялся, довольно погладил тёплый, сытый живот и, переваливаясь из стороны в сторону, побрёл домой спать. У ночного сторожа жизнь шла наоборот: когда другие спят — он работает, когда другие работают — он спит.
Но не успел он подняться и сделать нескольких шагов, как увидел, что со стороны входа на улицу движется отряд ямэньских служителей. Те шли прямиком вперёд, явно к кому-то с обыском или арестом.
Старый Хромой прищурился и усмехнулся:
— Хе-хе, ну и кого же теперь настигла беда?
…
— Ха-ха, вот уж не думал, что господин Фу — это отец Ли-гунян. Увидь её теперь те люди с северных рудников локти бы себе искусали от досады, верно? — расхохотался Янь Силай.
В это время Ло Цзю и Янь Силай ехали в повозке к денежному дому «Ихоушэн». По дороге Янь Силай расспросил о господине Фу, узнал, в чём дело, и теперь не мог удержаться от смеха.
— Да ну тебя, не мели чепухи, — недовольно бросил ему Ло Цзю.
— Цзю-е, а ты, часом, и сам теперь жалеешь? — хитро прищурился Янь Силай. — Помнится, когда ты притащил господина Фу связанным и угощал его «прощальным вином», тот, уже захмелев, вроде бы что-то такое и говорил.
Ло Цзю лишь сощурил глаза и ничего не ответил.
— Что, среди стольких девушек на севере ни одна тебе не приглянулась, а ты всё на Ли-гунян глаз положил? Только господин Фу человек не из тех, с кем можно шутки шутить, — продолжал Янь Силай, разглядывая его.
Ло Цзю поднял взгляд куда-то вдаль и с непроницаемым видом произнёс:
— Что суждено — то будет, а чего не дано, того силой не возьмёшь.
— Вот уж скажи на милость, Цзю-е, с каких это пор ты в судьбу поверил? — удивился Янь Силай. — Никогда бы не подумал.
— Не верю, — коротко и без всяких колебаний ответил Ло Цзю.
И всё же о делах сердечных судить труднее всего. Когда-то он и Тянь Жунхуа в Хуэйчжоу считались парой хоть куда — талантливый мужчина и красавица женщина, всем на загляденье. И чем всё кончилось? С тех пор, быть может, в его душе и поселилось недоверие к женщинам. Потому-то там, на севере, он никогда не сближался ни с одной из тех, кто вился вокруг него.
Человек, который привык полагаться только на себя, ко всему вокруг относится настороженно. А если в сердце уже есть сомнение, он тем более не подпустит никого близко.
Но к Ли-гунян он с самого начала испытывал какое-то естественное доверие. Возможно, виной тому были те серебряные слитки, что она когда-то ему дала в долг.
Да и сама она была не такой, как другие.
Эта девушка в совершенстве владела искусством туши, но при этом, будучи женщиной, занялась торговым делом, что само по себе выглядело почти вызовом установленным правилам. И всё же в её поведении сохранялась мера: мелкие промахи за ней, конечно, водились, но ничего такого, в чём можно было бы всерьёз упрекнуть. Порой Ло Цзю даже казалось, что ей, должно быть, очень тяжело. Однако в любой час на её лице сияла улыбка, и даже под самым тяжёлым гнётом она умела держаться так легко и спокойно, словно прогуливалась по собственному саду.
По правде сказать, такие женщины встречаются редко. В ней словно от природы жило это умение быть в ладу с миром — естественно, просто, без надрыва.
Для него Ли Чжэньнян была особенной.
К тому же он всё ещё был должен этой девушке несколько лянов серебром. А долги, как ни крути, надо возвращать.
— Ах да, совсем забыл… Боюсь, у семьи Ли неприятности, — вдруг сказал Янь Силай.
— Какие ещё неприятности? — спросил Ло Цзю.
— Хуанлан мёртв, Гэ Цюцзе объявили убийцей, а теперь ямэнь по ниточке распутывает дело и ищет сообщников. Боюсь, Ли Чжэнпину не отвертеться, — в двух словах пояснил Янь Силай.
— Это только внешняя сторона. А что там на самом деле? — спросил Ло Цзю.
— Не знаю. Но в ночь пятого дня Вэй Байфэнь угощал гостей вином, а в ту же ночь из его дома сбежала одна наложница. Её потом поймали и тут же забили насмерть. Говорят, кто-то видел, что эта наложница встречалась с Хуанланом. Правда, сам Вэй Байван этого не признаёт, — ответил Янь Силай.
Как бы там ни было, в этом деле явно крылась какая-то подоплёка.
Пока они разговаривали, навстречу им прошёл отряд ямэньских служителей, направлявшийся в сторону улицы Саньшань. Судя по направлению, шли они как раз к чиновной улице.
— Поехали. Сперва заглянем в лвку у моста Цзюйбао, — бросил Ло Цзю Янь Силаю.
— Хорошо! — откликнулся тот и крикнул вознице.
Возница тотчас развернул экипаж, и они направились ко второй лавке «Ихоушэн» на чиновничьей улице.
Тем временем и кортеж Ли Чжэньнян из трёх больших повозок уже свернул ко входу на ту же улицу.
Но, едва въехав, они увидели, что там яблоку негде упасть, народу набилось больше, чем на гулянья с фонарями в пятнадцатую ночь первого месяца2.
— Что здесь происходит? — удивлённо спросила Чжэньнян.
Сегодня был уже девятнадцатый день первого месяца, и праздник фонарей давно прошёл.
— Дядюшка Мин, а что это тут так людно? — Хуаэр, ездившая вместе с Чжэньнян повидать родителей, заметила знакомого и высунулась из повозки, чтобы спросить.
— Ай-яй, Хуаэр! Неужто Чжэнь-гунян вернулась? Скорее домой, скорее! Люди из ямэня пришли за твоим старшим братом! — закричал в ответ дядюшка Мин, едва увидев девушку.
— Дядюшка Мин, почему ямэнь хватает моего старшего брата? Что он сделал? — воскликнула Хуаэр, в тревоге спрыгивая с повозки.
Чжэньнян тоже тотчас сошла на землю.
— Ай, да кто ж его разберёт… Слышал только, будто Гэ Цюцзе убила Хуанлана, а потом невесть как всё это потянулось и к Чжэнпину, — смутно ответил дядюшка Мин. Было видно, что и сам он толком ничего не знает.
Хуаэр хотела было расспросить ещё, но Чжэньнян потянула её за руку:
— Пойдём. Надо скорее домой и там всё выяснить.
— Да… — кивнула Хуаэр, с покрасневшими от тревоги глазами.
Обе снова сели в повозку, и лошади помчались во весь дух. Не прошло и мгновения, как они уже подкатили к воротам тушечной лавки семьи Ли. И тут увидели, что у входа толпятся ямэньские служители и колотят в ворота, а снаружи праздные зеваки, вытягивая шеи, стараются заглянуть внутрь.
- Доуфунао (豆腐脑 / dòufunǎo) — нежное соевое блюдо, по консистенции напоминающее очень мягкий пудинг или жидкий творог; его едят горячим, как уличную еду.
↩︎ - Гулянья с фонарями в пятнадцатую ночь первого месяца (正月十五闹花灯 / zhēngyuè shíwǔ nào huādēng) – народные гулянья на Праздник фонарей, который приходится на пятнадцатый день первого месяца по лунному календарю.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
