Пока госпожа Хань разговаривала в комнате с Чжао, Чжэньнян и Ли Цзинфу вместе отправились на верфь Ван Цуйцяо. Первая партия её товара должна была выйти в море — событие немалое.
Такое дело, разумеется, не могло обойтись без особого обряда. К тому же и у тушечной мастерской семьи Ли была партия туши, которая отправлялась за море вместе с этим караваном. А ещё вместе с флотилией Ван Цуйцяо должен был отплыть Ли Чжэнпин.
После ухода Гэ Цюцзе Ли Чжэнпин, конечно, чувствовал утрату, но не пал духом. Слишком многое переплелось в их отношениях, и чувство между ними уже давно не было простым и чистым. То, что он не мог отпустить Гэ Цюцзе, во многом проистекало из чувства долга. И даже заговорил он о том, чтобы сойтись вновь, главным образом потому, что ей некуда было идти.
Теперь же Гэ Цюцзе сама выбрала остаться с Гэ Саньэром и заботиться о нём. Тут Ли Чжэнпину уже нечего было сказать.
Как она и написала в своём письме: если суждено — они ещё встретятся. И, возможно, это тоже был необходимый путь — отделить лишнее от подлинного. Разлука даёт сердцу успокоиться, время снимает с чувств мутную примесь, и кто знает, быть может, то, что останется после этой выдержки, со временем ещё и станет вином редкой сладости.
А когда распространились вести о снятии морского запрета, Ли Чжэнпин, прожив в Нанкине так долго, прекрасно понял, какие прибыли это сулит. Отодвинув в сторону мысли о Гэ Цюцзе, он решил уйти в море вместе с кораблями Ван Цуйцяо и посмотреть, нельзя ли открыть для туши Ли заморский рынок.
Чжэньнян эту его мысль горячо одобряла.
Только вот госпожу Фан решение сына сначала не на шутку испугало. Она даже подумала, не потерял ли он рассудок после ухода Гэ Цюцзе, и чуть было не собралась посылать людей на поиски. Лишь после того как Ли Чжэнпин долго всё ей объяснял, а семья Чжэньнян тоже вступилась и подтвердила его намерения, госпожа Фан наконец поняла, что сын не от отчаяния рвётся в путь, а хочет заняться настоящим делом. Тут она немного успокоилась, хотя отпускать его всё равно не хотела.
Зато Ли Цзинмин всецело поддерживал Ли Чжэнпина. Всё-таки тот вырос в Нанкине, и возвращаться теперь в Хуэйчжоу, где ему, по сути, было бы нечем заняться, действительно не имело смысла. А раз есть возможность отправиться в земли двух морей, то даже не говоря уже о рынке для туши Ли, можно просто привезти заморские товары, и в Нанкине это уже станет большим делом.
Хотя бы взять специи из Южных морей — в Нанкине на них спрос был отличный.
Из этого Чжэньнян невольно вспомнила о сухэсяне — знаменитой туши на саже из масла сухэ1. И потому у Ли Чжэнпина в этом плавании появилось ещё одно поручение: разыскать и закупить хорошее масло сухэ.
Поэтому после полудня Чжэньнян вместе с отцом, а также Ли Цзинмином и госпожой Фан отправилась на верфь семьи Сюй, которой пользовалась Ван Цуйцяо, присутствовать на церемонии и заодно проводить Ли Чжэнпина. А провожать его завтра с рассветом уже не требовалось, флотилия должна была выйти в путь ранним утром.
Тем временем в тушечной лавке семьи Ли госпожа Хань, сказав всё, что хотела, ушла. А вот в душе Чжао с той минуты не осталось ни капли покоя.
К вечеру Чжэньнян и остальные вернулись. А поскольку на следующий день Ли Цзинмин с женой собирались уезжать обратно в Хуэйчжоу, в лавке снова началась суета. Всё-таки пробыли они здесь уже два месяца, а дома, в Хуэйчжоу, дел у них накопилось немало. Если бы не предстоящее морское плавание Ли Чжэнпина, они, пожалуй, уехали бы ещё раньше.
Вот и пришлось готовить подарки, упаковывать вещи, собирать всё, что Ли Цзинмин должен был увезти с собой на родину. Провозились так до самой ночи.
Чжэньнян за день набегалась до изнеможения и, пожелав всем спокойной ночи, ушла спать, даже не подозревая, что тётка приходила сегодня говорить о её собственной судьбе.
А в главной комнате Чжао наконец дождалась, когда Ли Цзинфу вернётся к себе. Но тот, едва войдя, сразу повалился на постель, намереваясь спать без задних ног. Тогда она двумя пальцами больно ущипнула его за бок. Её саму весь день и весь вечер бросало из стороны в сторону от тревоги: история с Чжэньнян тяжёлым камнем лежала у неё на сердце. Ну уж нет, просто так заснуть она ему не позволит.
— Ты что это, опять надумала? — повернулся к ней Ли Цзинфу и ухмыльнулся.
Чжао так и захотелось спихнуть его с кровати пинком. Но она понимала, что сейчас не до вспышек, и потому сдержалась:
— Тебе бы только о всякой ерунде думать. О делах Чжэньнян ты совсем не беспокоишься.
— Это ещё почему “не беспокоюсь”? — тут же возмутился Ли Цзинфу. — Разве не ты сама говорила, что раз уж мы приехали в Нанкин, нельзя всё сваливать на Чжэньнян и нельзя, чтобы она то и дело сама везде показывалась? Я ведь всё так и сделал. Посмотри, кроме женских застолий, все переговоры по торговле теперь веду я. И это ещё не всё — работу в мастерской я тоже не бросаю, тружусь не меньше любого обычного работника. Теперь меня там все зовут Фу-тоу2.
В делах мастерской у него всё-таки была кое-какая база. Да и на этот раз он впрямь взялся за ум. К тому же в нанкинской тушечной мастерской большинство рабочих были новыми людьми. Сам Ли Цзинфу, хоть и был человеком грубоватым, в прошлом немало шлялся по игорным домам, потом работал на руднике, а потому в нём уживались и житейская хватка, и открытый, прямой нрав. Язык у него был подвешен хорошо, с людьми он сходился быстро. И что удивительно, всего за три месяца в мастерской он сумел завоевать больше симпатий, чем даже старый мастер Ма и другие, пришедшие сюда раньше.
Рабочие один за другим звали его “Фу-тоу”, и в их голосах слышалась настоящая близость. Оттого-то “господин Фу” и вёл себя перед женой не без довольства.
— Да кто с тобой сейчас об этом говорит? Речь о замужестве Чжэньнян. Сегодня приходила госпожа Хань… — сказала Чжао.
И после этого подробно пересказала ему всё, что сообщила госпожа Хань.
Выслушав её, Ли Цзинфу невольно расхохотался:
— Ну и что с тобой как с матерью? Другие матери только и мечтают, чтобы их дочь приглянулась знатному и богатому дому, вошла в высокую семью и жила потом в сытости и достатке. Разве ты сама в своё время не так же смотрела на семью Тянь? А теперь что выходит? Такой дом, как Сюй, обратил внимание на Чжэньнян, а ты вместо радости взвалила это себе на сердце как тяжесть. Разве это не хорошо?
— Хорошо, говоришь? Не мели чепухи! — тут же вспыхнула Чжао. — Семья Тянь и нынешние Сюй — это разве одно и то же? Пусть Тянь и были богаты, всё равно они всего лишь торговый дом. Да, нашу семью Ли в те годы выгнали из тушечного дела, но в роду Ли из поколения в поколение бывали чиновники по тушечному ведомству. Мы что, были недостойны семьи Тянь? К тому же это ведь старый господин Тянь сам, своими устами, просил у нашего отца руки! Что же это выходит — захотели, сказали “есть помолвка”, захотели, сказали “нет помолвки”? Не бывать такому!
Ли Цзинфу, как нарочно, задел самую больную тему, и Чжао так и сверлила его взглядом.
— Но с семьёй Сюй всё иначе, — продолжила она. — Будь у меня дочь без изъяна, так что с того, что Сюй — дом первого министра? С умом и способностями Чжэньнян к ней не подкопаешься. Но ведь беда в том, что у неё уже была расторгнутая помолвка. И вдобавок за ней тянется дурная слава, будто она “приносит мужу погибель”…
— Да кто вообще может это доказать — про “погибель мужу”? — сердито перебил её Ли Цзинфу.
— Мы-то с тобой, конечно, понимаем, что всё это пустые разговоры. Но беда в том, что молва уже пошла. А ты знаешь, как бывает: трое скажут — и вот уже тигр, — сердито ответила госпожа Чжао.
Ли Цзинфу это и сам прекрасно понимал. Иначе не носил бы в душе эту занозу столько времени и не цеплялся бы всякий раз, напившись, к людям с разговорами о сватовстве для Чжэньнян. Просто в Хуэйчжоу на такие вещи смотрели слишком серьёзно. Он всё думал: может, в других краях люди будут не так щепетильны.
Слушая жену, Ли Цзинфу невольно умолк. Человеком он был грубоватым, но отнюдь не глупым. В своё время, следуя за отцом, он кое-что повидал в жизни; потом, правда, опустился до игорных домов, а уж там тьмы людских сердец и вовсе было куда больше, чем где бы то ни было. Насмотрелся он на всякое. И теперь, поразмыслив как следует, тоже пришёл к выводу, что брак с семьёй Сюй и впрямь пахнет недобрым.
— Так что ты сама думаешь делать? — спросил он уже без всякой сонливости.
— А что тут думать? — ответила Чжао. — Сегодня и госпожа Хань мне то же самое сказала: надо как можно скорее писать старшей госпоже и твоим родителям. Если они захотят отдать Чжэньнян в дом Сюй, то вести переговоры с Сюями придётся уже старшей госпоже. А если не захотят — тогда нужно поспешить и поскорее решить вопрос с браком Чжэньнян, чтобы слухи не разошлись широко, а потом дело ещё и не сорвалось. Обидеть семью Сюй нам совсем ни к чему.
— Кстати, — вдруг сказал Ли Цзинфу, — на Новый год старшая госпожа, кажется, больше склонялась к тому мальчишке из семьи Ло?
— Разве не ты сам был против? Всё твердил, что он человек нехороший, — покосилась на него Чжао и тут же добавила: — Но если на этот раз решать будет старшая госпожа, то, боюсь, выберут как раз его. Смотри только, не вздумай снова всё испортить.
Ли Цзинфу промолчал, только нахмурился и погрузился в раздумья. Если не считать того, как несколько раз тот мальчишка заставлял его почувствовать себя неловко, сам по себе он был вовсе не плох. Просто Ли Цзинфу до сих пор не мог до конца проглотить обиду.
Помолчав, он наконец сказал:
— Письмо писать, конечно, нужно. И всё изложить ясно. Но нельзя полностью отдавать это дело на волю старшей госпожи. Надо и самим подстраховаться.
— Почему? — удивилась Чжао. — Я же ещё на Новый год согласилась, что решать будет старшая госпожа.
— Ты должна понимать, — медленно произнёс Ли Цзинфу, — если Чжэньнян войдёт в дом Сюй, лично для неё это, может, и не принесёт добра. Но для всей семьи Ли выгода в этом может оказаться немалая. Я бы даже сказал — очень немалая. Возьми хоть отбор податной туши в следующем году: если Чжэньнян и вправду выйдет за Сюй, вопрос с поставками ко двору, возможно, решится сам собой. А старшая госпожа — женщина умная и хваткая. Кто знает, не откажется ли она ради этого от мальчишки Ло и не станет ли, наоборот, продвигать союз с Сюями? Мы-то с тобой считаем, что семья Сюй Чжэньнян не подходит. Но большинство людей, услышав, что такой дом положил на неё глаз, скажут только одно: вот это ей повезло до собачьего счастья. А если тогда мы станем упираться, нас ещё и обвинят в неблагодарности.
— Не может быть… — так и подскочила Чжао.
— Кто знает, может, и нет, — ответил Ли Цзинфу. — Но Седьмая тётушка — человек непредсказуемый…
По правде говоря, всё это были лишь его догадки. Но осторожность ещё никому не вредила.
— И что же ты собираешься делать? — спросила Чжао.
— Сначала пригляжусь, — сказал он. — А ты пока просто пиши письмо.
Потом, заметив, как тревожно она смотрит, добавил:
— Это всего лишь моё предположение. Не накручивай себя раньше времени.
После этого супруги легли, но из-за тяжёлых мыслей никто из них так толком и не уснул.
Ли Цзинфу всё ворочался, думая, не поговорить ли ему с тем мальчишкой Ло, и ломал голову, как бы в этой истории самому удержать инициативу в руках.
Ло Цзю! Ах ты, сопляк…
Что ж, на этот раз они ещё раз померяются силами.
Так и прошла ночь.
Наутро Чжэньнян увидела, что у обоих родителей под глазами чёрные круги, и про себя только хихикнула, решив, будто те ночью чересчур усердствовали на супружеском поприще. А после вся семья вместе с Хуаэр проводила Ли Цзинмина и госпожу Фан на корабль, уходивший обратно в Хуэйчжоу.
Что до письма в Хуэйчжоу, Ли Цзинфу решил отправить его не с ними, а отдельно с нарочным, верхом, во весь опор. По воде было слишком долго, сушей выходило куда быстрее.
Затем Чжао вместе с Чжэньнян вернулась в тушечную лавку. Улучив минуту, она отвела дочь в сторону и рассказала ей, что семья Сюй наводит о ней справки. Потом пересказала и всё, что они с Ли Цзинфу обсуждали ночью. Всё-таки Чжэньнян была не из тех девиц, которых держат в неведении: она умела рассуждать, да и речь шла о её собственной судьбе. Скрывать от неё такое Чжао не хотела.
Только тогда Чжэньнян и поняла, о чём на самом деле вчера приходила говорить тётка.
— Матушка, не тревожьтесь, — спокойно сказала она. — Не то что мы сами не согласимся на семью Сюй — боюсь, там, у Седьмой бабушки, это вызовет ещё большее неприятие, чем у нас.
— Как это? — в полном недоумении спросила Чжао.
После вчерашних рассуждений Ли Цзинфу ей, напротив, казалось, что Седьмая госпожа непременно ухватится за такой случай.
Чжэньнян чуть улыбнулась и начала объяснять:
— Матушка, подумайте сами. С моей репутацией семья Сюй не могла бы всерьёз заинтересоваться мною просто так. А раз всё же заинтересовалась, значит, им что-то нужно. Но что именно? У меня, кроме умения делать тушь, ничего нет. А семья Сюй не занимается тушечным делом, так что и это моё умение для них само по себе бесполезно. Значит, остаётся лишь одно — та самая доля в туши Ли, одна десятая, что числится за мной. Если вспомнить ещё и то, какой шум в столице поднялся вокруг праздничной туши для госпожи Шэнь, становится ясно, что семья Сюй смотрит не на меня, а на тушь Ли.
Она помолчала и продолжила уже твёрже:
— И неужели при уме Седьмой бабушки она этого не увидит? Если я войду в дом Сюй, они через мою долю получат возможность вмешиваться в дела туши Ли. А этого Седьмая бабушка не потерпит ни за что. Как бы там ни было, ей нужно защищать главную ветвь рода, защищать маленького Тянью. По сравнению с податной тушью важнее всего основа самого дела Ли. Так что вы можете быть спокойны: Седьмая бабушка никогда на это не согласится.
И тут Чжао наконец с облегчением выдохнула.
А ведь и правда. Чжэньнян всё разложила по полочкам. Для старой госпожи сейчас важнее всего был маленький Тянью. А если впустить семью Сюй в дело, это будет всё равно что самому открыть ворота волку.
Нет, на такое Седьмая старшая госпожа не пойдёт.
- Масло сухэ (苏合油烟墨 / sūhé yóuyān mò) – масло амбрового дерева, редкого реликтового листопадного дерева семейства Алтингиевых. Его латинское название буквально переводится как «жидкая амбра», что указывает на его ценную ароматную смолу.
↩︎ - Фу-тоу (福头儿 / Fútóur) – просторечное дружеское прозвище или уважительное обращение к Ли Цзинфу по имени «Фу», в значении вроде «старший Фу», «хозяин Фу». ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
