Двадцатого дня первого месяца Ло Вэньцянь вместе с фумa Ли Хэ стоял у ворот управления Цзиньвэй. Они стояли плечом к плечу. Вскоре Мо Лаода и Гу Паоцзы лично вывел за ворота командир Цзиньвэй Чжао Шунь.
— Хм, а где Четвёртый брат? — спросил Ло Вэньцянь, не увидев Янь Силая.
— Четвёртый ушёл раньше нас. Сказал, что ему стыдно смотреть тебе в глаза. К тому же он хочет сам попробовать пробиться в жизни. Тоже неплохо, — громко рассмеялся Мо Лаода.
Услышав это, Ло Вэньцянь больше ничего не сказал.
Хотя всё уже миновало, после этого дела между Янь Силаем и Ло Вэньцянем всё же осталась трещина. Вернуться к прежнему сотрудничеству, как ни в чём не бывало, было уже невозможно. Так, пожалуй, и лучше, можно сохранить хоть часть братской привязанности. Пусть всё неприятное развеется по ветру, а дружба с годами лишь осядет глубже и станет крепче. Когда-нибудь они всё равно смогут снова сесть вместе за вином, смеяться и разговаривать.
— На этот раз старший брат тоже едва не понял Пятого брата неправильно. Старший брат просит у Пятого брата прощения, — сказал Мо Лаода и сложил руки в извиняющемся поклоне.
Если бы в тот день он не пошёл к Третьему брату и не узнал, как всё было на самом деле, он тоже неправильно понял бы Ло Вэньцяня.
— Ха-ха, мы же свои братья. Старший брат, такие слова — будто мы чужие. Пойдём, выпьем у меня дома. Чжэньнян с раннего утра готовит вино и закуски, — открыто сказал Ло Вэньцянь.
Мо Лаода и Гу Паоцзы тоже были людьми прямыми и свободными. Они больше не стали церемониться, только шумно заговорили, что непременно попробуют стряпню младшей невестки и выпьют несколько лишних чаш.
К вечеру пир закончился, и все разошлись довольные.
На следующее утро, в час Чэнь, заново оформленная вывеска «Ихоушэна» снова была высоко поднята. Лёгкий ветер прошёл по улице, и треугольные флаги сбоку с шелестом взметнулись ввысь.
Деловая культура «Ихоушэна» — справедливость как основа, великая добродетель как опора, бесконечное возрождение жизни, а вместе с ней и дух купеческого пути: бедный утверждается в мире мастерством, богатый приносит благо родной земле, достигший высоты помогает всей Поднебесной, — всё это глубоко, навсегда отпечаталось в костях людей «Ихоушэна».
— Чжэньнян, как думаешь, император ещё ударит по семье Чжан? — спросил Ло Вэньцянь, уже слегка опьянев от вина.
Чжэньнян ничего не ответила.
Но в сердце она понимала, что история всегда идёт своим путём — твёрдо, неуклонно, шаг за шагом.
И Чжэньнян знала ещё кое-что. Когда на этот раз имущество семьи Чжан будет конфисковано, из-за опечатанных ворот люди в доме окажутся заперты. К тому времени, когда двери снова откроют, больше десяти человек семьи Чжан умрут от голода. Это будет одна из самых страшных человеческих трагедий.
Зима ушла, весна пришла.
Двенадцатый год Ваньли.
Вторая супруга Ляо-вана, госпожа Ван, подала доклад наверх, обвиняя Чжан Цзюйчжэна в присвоении богатств. Она утверждала, что когда-то, при конфискации владений Ляо-вана, бесчисленные золото и драгоценности из его резиденции все до единого перешли в дом Чжан Цзюйчжэна.
В конце концов император Ваньли издал указ конфисковать имущество дома Чжан Цзюйчжэна. Глава Цзянлина получил приказ, переписал людей в доме и велел запечатать ворота.
И вот неподалёку от ворот дома Чжан появилась супружеская пара в грубой холщовой одежде. На вид — простые, честные деревенские люди. Они поставили у дороги несколько больших котлов, всыпали туда рис с отрубями, добавили немного овощных корней, зачерпнули воды из ближайшего колодца и принялись варить кашу.
— Эй вы двое, с чего это вы здесь кашу варите? — глава Цзянлина только что опечатал ворота и велел солдатам окружить дом Чжан. Увидев эту пару, которая показалась ему подозрительной, он сразу окликнул их резким голосом.
— Отвечаю господину, — простодушно заговорил мужчина. — Несколько лет назад у нас на родине случилось наводнение. Мы с женой нищенствовали и дошли до дома Чжан. Это старая госпожа Чжан дала нам миску еды и спасла жизнь. В чём провинился господин Чжан, мы люди тёмные, не разбираем. Но старая госпожа Чжан — добрый человек. А теперь дом Чжан запечатан, все заперты внутри. Кто знает, как там будут устраивать им три трапезы в день? Мы с женой тогда получили от старой госпожи великую милость и ни на миг не смели забыть. Ничего другого у нас нет — только этот рис с отрубями да каша из овощных корней. Но как-никак это наша искренность. Пусть мы хоть так отплатим старой госпоже Чжан за ту миску еды.
Говорил он неуклюже, по-деревенски, но смысл в его словах был простой и прямой.
Однако глава Цзянлина не тронулся. Он махнул рукой, прогоняя их:
— Прочь! Это важное государственное дело. Разве таким, как вы, можно сюда вмешиваться?
— Господин, а мне кажется, господин мог бы совершить прекрасный поступок, который потом непременно станут поминать добрым словом, — в этот момент подошёл мужчина средних лет, одетый как счетовод, и поклонился главе Цзянлина.
Глава Цзянлина знал его давно: это был Ло Пинъань, главный управляющий цзянлинского отделения «Ихоушэна».
— О, управляющий Ло. Каким ветром вас сюда занесло? — спросил он.
Ведь «Ихоушэн» для Цзянлина был настоящим богом богатства.
— Не стану скрывать от господина: у семьи Чжан с нашим «Ихоушэном» есть некоторая связь. Наш глава не смог совсем отпустить это дело и послал меня взглянуть, — честно сказал Ло Пинъань.
Впрочем, скрывать подобное было бессмысленно: стоит проверить — и всё станет ясно.
По правде говоря, на этот раз «Ихоушэн» не оказался втянут в беду именно потому, что в прежние годы, когда его задело дело Фэн Бао, его проверили сверху донизу, до самого дна. Как ни странно, именно это и сняло с него все подозрения. А после императорской надписи уже никто не решался снова зариться на «Ихоушэн».
Так уж бывает в мире: в счастье таится беда, а в беде обитается счастье.
Ло Пинъань продолжил:
— Слышал, господин в этом году собирается чинить городскую стену. «Ихоушэн» берёт на себя пожертвование в сто тысяч лянов.
Сказав это, он ещё понизил голос:
— Да и всего-то — несколько котлов каши из овощных корней. Не такая уж важная вещь. У простого народа есть сердце, помнящее добро, — разве это не заслуга государева наставления? К тому же двор приказал лишь конфисковать имущество семьи Чжан, но не приказывал забирать жизни людей дома Чжан. Всё-таки это семья знаменитого первого министра целой эпохи, наставника императора с десяти лет. Если вдруг и правда случатся смерти, кто знает — может, это снова всколыхнёт двор. Тогда, боюсь, выйдет уже некрасиво.
Слова Ло Пинъаня были разумны и убедительны, да ещё и сопровождались обещанием пожертвования на ремонт стены. Конечно, важнее всего было другое: если в доме Чжан и правда кто-нибудь погибнет, глава Цзянлина чувствовал, что и ему самому, возможно, будет трудно вынести последствия.
В конце концов он кивнул.
Так для дома Чжан оставили маленькую боковую дверь и поставили двух солдат, которые каждый день относили внутрь кашу, сваренную этой супружеской парой.
А супруги, варившие кашу в стороне, оба тихо и добродушно улыбались.
И говорить нечего, этой переодетой парой были Ло Вэньцянь и Ли Чжэньнян.
Всё происходившее, включая появление Ло Пинъаня, они заранее устроили сами.
— Вэньцянь, старая госпожа Чжан и правда когда-то накормила тебя и тем спасла? — Чжэньнян держала веер и раздувала огонь под очагом. От пламени её лицо зарумянилось.
— Конечно, правда. Тогда я вышел из Хуэйчжоу и направлялся на север. Проходя через Цзянлин, получил от старой госпожи миску еды. Только такая мелочь, боюсь, никогда не оставалась у неё в памяти, — тихо сказал Ло Вэньцянь.
В его сердце поднялись тысячи чувств.
Жаль только, что есть вещи, перед которыми человеческих сил всё же недостаточно.
Через несколько дней старший сын семьи Чжан, Чжан Цзинсю, покончил с собой. На время весь двор был потрясён.
Знаменитый первый министр целой эпохи, наставник государя — и такой конец. Те, кто до сих пор выжидал, наконец не выдержали. Шэнь Шисин и другие выступили вперёд. Лишь тогда император приказал снять печати с дома Чжан и оставить поля с домом для содержания матери Чжан Цзюйчжэна. Однако многие братья, племянники и сыновья рода Чжан были сосланы на пограничные земли.
А люди семьи Чжан, запертые в доме, к счастью, всё это время держались на той каше из овощных корней. Дни были тяжёлыми, но в конце концов они выжили.
Для других это, быть может, не имело большого значения. Но для них самих это означало пройти сквозь бурю и тучи и увидеть над головой чистое, ясное небо.
Только о той паре, что каждый день варила кашу у ворот дома Чжан, с тех пор больше не было никаких вестей.
Они исчезли без следа.
Конец лета.
Дом Ло в Хуэйчжоу.
После ужина вся семья Ло собралась во дворе под виноградной беседкой, спасаясь от жары.
Бабка Чоу полулежала в кресле, глаза её были то ли полузакрыты, то ли приоткрыты. Юй-эр и Си-гэ, сын Эргоу, прижались к ней сбоку. Линь-гэ сидел рядом на каменных перилах галереи, держа в руках книгу. Он чуть приподнял лицо навстречу вечернему ветру; в этом маленьком юноше уже была своя спокойная вольность.
— Бабушка, расскажи нам ещё раз про лучшую тушь Поднебесной, — Юй-эр покачала руку бабки Чоу и заговорила нежным, капризным голоском.
— Да, бабушка, скорее расскажи, — подхватил Си-гэ.
— Ладно, расскажу, — пробормотала бабка Чоу.
И она начала.
С того года, когда Девятый господин семьи Ли неожиданно погиб, а Ли Чжэньнян впервые взяла в руки дело туши Ли. Потом — Нанкин. Борьба за право поставлять тушь ко двору. Смерть Восьмого господина. Состязание туши, в котором Ли Чжэньнян добыла для семьи Ли имя создателей лучшей туши Поднебесной. И наконец — как Седьмая госпожа семьи Ли одним огнём сожгла себя вместе с японскими пиратами в поддельном хранилище туши Ли. А дальше — высокие, величественные арки верности и долга.
Так одна за другой перед всеми медленно раскрывались большие сцены прошлого.
— Я хочу учиться делать тушь, — выслушав всё это, Юй-эр крепко сжала кулачки.
— Делать тушь очень тяжело, — пробормотала бабка Чоу.
— Я не боюсь трудностей, — Юй-эр снова сжала кулак.
— Хорошо. Тогда с завтрашнего дня старуха будет тебя учить…
…
Неподалёку Чжэньнян и Ло Вэньцянь слушали разговор бабки Чоу с детьми. Они переглянулись и улыбнулись.
— Пойдём, прогуляемся, — сказал Ло Вэньцянь Чжэньнян.
— Угу, — Чжэньнян кивнула и взяла его под руку.
Набережная реки Синьань.
Ивовые ветви мягко касались воды.
Ли Чжэньнян и Ло Вэньцянь шли плечом к плечу. Позади тянулась длинная древняя улица из синего камня. Косое закатное солнце вытягивало их тени всё дальше и дальше.
Мы идём рядом.
Вперёд.
Всю жизнь.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Ой, такая классная, милая, трогательная и домашняя история закончилась! Умная и красивая героиня! Верный, храбрый, справедливый герой! Всё как я люблю! Светлане большое спасибо за замечательный перевод и очень красивые рисунки тушью!