Сама Чжэньнян, впрочем, оставалась совершенно спокойна.
Поступила она так вовсе не из какого-то особенного благородства, просто тогда и правда считала, что иначе нельзя.
Во-первых, между седьмой и восьмой ветвями ещё в прежние годы уже была борьба за право наследовать тушечную мастерскую. Если бы она и в самом деле приняла мастерскую в свои руки, пока Ю-гэ был мал, это ещё можно было бы стерпеть. Но когда он подрастёт — разве смирится?
А тогда на восьмую ветвь неизбежно легло бы обвинение в том, что она захватила имущество главной линии рода. Это было бы вполне естественно. И разве не началась бы тогда новая схватка? А ведь чаще всего большие семьи и гибнут именно в таких внутренних распрях.
Вот потому в тот день, обсудив всё с дедом Ли, Чжэньнян и составила тот самый официальный договор, который потом был подан в ямэнь. Они собирались обнародовать его лишь позже, когда Ю-гэ немного подрастёт.
Только вот она никак не ожидала, что и об этом старшая госпожа уже знает.
— Даже если так, это ещё не значит, что у восьмой ветви не было своего расчёта, — всё так же упрямо сказала госпожа Тянь. — Не забывайте: пострадавшие от отравления тунговым маслом до сих пор лечатся в аптечном доме. За лекарства и врачей до сих пор платят из счетов мастерской, да ещё, говорят, без всякого ограничения. С какой стати беду восьмой ветви должна тащить на себе наша мастерская?
Она и сама понимала, что слова её звучат натянуто: ясно же было, что платить велела сама старшая госпожа. Но ей хотелось хотя бы по возможности доказать, что она была не так уж неправа.
— Верно, матушка, — тут же подхватила и госпожа Хань, урождённая Ли. — Чжэньнян, конечно, поступила хорошо, но одно — одно, другое — другое. То давнее дело восьмой ветви чуть весь дом Ли не погубило. С какой стати теперь мастерская должна прикрывать восьмую ветвь? Для остальных ветвей рода это тоже несправедливо. И потом, эта сделка Чжэньнян с «Хуэйюань» — хоть груз, как выяснилось, и не был арестован, всё равно сама сделка кажется мне ненадёжной. Начать хотя бы с того, что договор тогда подписывала с Сунь Байи именно Чжэньнян. А признает ли его госпожа Сюй со стороны «Хуэйюаня»? Деньги-то ведь ещё числятся неполученными. Пусть даже у нас есть залог, но госпожа Сюй Хай и правда вышла из морских разбойников. Если она не признает долг, мы ведь не факт, что сможем что-то с ней сделать. А я слышала, там сумма — больше восьми тысяч лянов. Если такие деньги пропадут, дому Ли уже не подняться.
Вообще-то нынешний её приезд был продиктован не только желанием навестить мать.
Куда важнее было другое: ей нужны были деньги взаймы.
Теперь же, когда оказалось, что у дома Ли зависла такая огромная сумма неполученного платежа, у неё, разумеется, сердце было не на месте.
— Хм. Я тебя ещё и отчитывать толком не начинала, а ты уже сама вперёд выскочила, — сердито посмотрела на неё старшая госпожа.
— Старшая тётушка, эти деньги уже давно получены, — с улыбкой сказала госпожа Чэнь.
— Что? Получены? Разве не говорили, что не выплачены? — изумилась госпожа Хань.
Раз уж она собиралась просить взаймы, о положении в доме она, конечно, всё разузнала заранее. Даже о делах мастерской расспрашивала и управляющего Шао тоже. Все твердили одно: этот платёж ещё не поступил. Люди в мастерской и сами тревожились, боясь, как бы эти деньги не превратились, как и прежние долги, в безнадёжную мёртвую задолженность. А если бы так случилось, тушь Ли и вправду могла бы погибнуть.
В торговле ведь больше всего боятся двух вещей: во-первых, когда нет дела, а во-вторых — когда деньги зависают в чужих руках.
Сколько предприятий — хоть в старину, хоть позже — погибало именно из-за цепочки долгов.
Тем временем госпожа Чэнь продолжала:
— Когда Чжэньнян заключала эту сделку, на бумаге она действительно подписала с Сунь Байи договор с отсрочкой платежа. Но тот договор был нужен лишь затем, чтобы показать его посторонним. На деле же она заранее условилась с госпожой Сюй, что та собственноручно передаст деньги мне. Именно это и заставило меня заподозрить неладное, и потому я рассказала обо всём старшей госпоже. А уж старшая госпожа и сумела распутать весь замысел того белоглазого волка. Иначе на этот раз мастерская семьи Ли, вполне возможно, и правда досталась бы ему. План у него был выстроен до мелочей. Можно сказать, в этой истории Чжэньнян совершила большую заслугу.
После этих слов все удивлённо уставились на Чжэньнян.
Поначалу именно она указала на место, где прячут товар, — это все помнили. Но после появления старшей госпожи все естественным образом решили, что всё происходящее с самого начала было заранее согласовано между Чжэньнян и госпожой Чэнь, и что это часть плана самой старшей госпожи. Никто и не думал, что у Чжэньнян здесь была собственная заслуга.
— Чжэньнян, а как ты поняла, что с этой сделкой что-то нечисто? — с любопытством спросила старшая госпожа Хуан.
— И правда, Чжэньнян, — удивлённо добавила Чжао. — Ты что, ясновидящей стала?
— Да ничего особенного, — скромно ответила Чжэньнян. — Когда управляющий Чжэн впервые рассказал мне об этой сделке, мне самой она тоже показалась очень выгодной. Просто я знала, что за «Хуэйюанем» стоит госпожа Сюй Хай, а она давно привычна к морским перевозкам. Значит, ясно было, что эту тушь повезут за море — в Восточные и Западные океаны. И вот я тогда подумала: последние годы полководец Ци успешно бил японских пиратов, из-за чего береговая оборона теперь ужесточилась. Я испугалась, как бы с судном в море чего не случилось, а дом Ли не оказался из-за этого втянут. Сначала я и вовсе хотела отказаться от сделки. Но, с другой стороны, такая сделка позволяла бы дому Ли сбросить старое бремя и идти дальше налегке. Да и путь к заморской торговле — это то, к чему стремится любой купец. Раз уж такая возможность представилась, упускать её мне тоже не хотелось. Вот я и пошла прямо к госпоже Сюй Хай. Хотела всего лишь предупредить её, что не стоит пока торопиться с выходом в море, лучше подождать пару лет, пока обстановка станет спокойнее. Тушь ведь не тот товар, что портится от хранения. Но когда я заговорила с госпожой Сюй об этой сделке, оказалось, что она вообще о ней не знает. Тогда мы и решили поставить ловушку. А всё, что было дальше, — уже заслуга Седьмой бабушки. Мне никак нельзя приписывать это себе.
О том же, что она давно уже остерегалась Ли Цзиньцая, Чжэньнян, конечно, промолчала.
Всё это шло из того странного предзнания, которое давала ей родовая книга, а о таком говорить было нельзя.
— А-а, вот оно что, — закивали присутствующие.
Такое объяснение и в самом деле звучало вполне разумно.
— Что до расходов на лечение людей из восьмой ветви, то это было моё решение, — холодно произнесла старшая госпожа. — И не только потому, что одна эта сделка тянула на восемь с лишним тысяч лянов. Благодаря Чжэньнян мастерская семьи Ли ещё и избежала большой беды. Так что всё это восьмая ветвь заслужила по праву. У кого есть возражения — говорите прямо мне.
С этими словами она бросила ледяной взгляд и на госпожу Тянь, и на госпожу Хань.
Госпожа Хань, разумеется, сразу притихла и только неловко усмехнулась. Но в душе у неё, напротив, стало легче: раз в доме есть такая сумма, просить у матери деньги будет проще.
Так что она лишь уселась в стороне и начала прикидывать, как бы потом, с глазу на глаз, завести нужный разговор.
Госпожа Тянь тоже уже поняла, что дело проиграно. Она шевельнула губами, но в конце концов так ничего и не сказала.
— Завтра я велю людям из дома Тянь приехать за тобой. Пусть все считают, что семья Тянь зовёт тебя обратно ухаживать за матерью. Так мы сохраним лицо для всех сторон. А дальше — живи как знаешь и смотри сама. Если же станет совсем тяжело, до тех пор, пока ты не выйдешь снова замуж, ты всё ещё считаешься невесткой дома Ли. Можешь прислать мне весточку.
— Да, — тихо ответила госпожа Тянь.
Понимая, что уже ничего не изменить, она могла лишь покориться. Да и в глубине души ей уже начинало казаться, что такое решение свекрови, пожалуй, не худшее.
В конце концов, разве найдётся женщина, которая, не имея мужа подле себя, и правда всем сердцем была бы рада годами хранить пустое вдовство?
Чжэньнян стояла в стороне и смотрела.
В родовой книге говорилось, что, вернувшись в дом Тянь, госпожа Тянь вскоре умерла. Но теперь всё уже слишком далеко ушло от того, что было записано там прежде. Пойдёт ли она всё по той же дороге — сказать было трудно.
В любом случае, как и наставляла Седьмая бабушка: дальше всё зависит от неё самой.
— Кроме того, — снова обвела всех взглядом старшая госпожа, — мне ещё нужно объявить об одном деле.
Все неотрывно смотрели на старшую госпожу Ли.
На сегодняшний день и без того пришлось слишком многое: одно событие накатывало за другим, так что у людей уже голова шла кругом.
— Тогда, когда у семьи Ли случилась беда с податной тушью, виной тому, конечно, была восьмая ветвь, — заговорила старшая госпожа. — Но и Цзинфу тогда тоже угодил в ловушку, подстроенную семьёй Ло. Именно воспользовавшись этим, Ло и вырвали себе право поставки податной туши. Теперь же от семьи Ло и следа не осталось, так что старые счёты можно не ворошить. Однако восьмой ветви всё равно следует дать ясный ответ. В те годы она, чтобы загладить вину, вывернула наружу всё своё имущество и сделала всё, что могла. То наказание, которое она тогда понесла, было всё-таки чрезмерным. А теперь Чжэньнян совершила для мастерской великую заслугу, спасла её в беде. Значит, и восьмую ветвь следует вознаградить…
На этих словах старшая госпожа умолкла, оглядела собравшихся, а затем перевела взгляд на Шестого господина и Ли Цзиндуна.
Оба кивнули.
Тот, кто стоит во главе семьи, и должен поступать именно так: есть вина — следует наказание, есть заслуга — должна быть награда.
И только теперь Чжэньнян окончательно поняла, что давняя беда туши Ли была связана именно с семьёй Ло.
Впрочем, если вдуматься, всё это действительно было вполне логично: дом Ли потерял право поставлять податную тушь, а в итоге это право оказалось у Ло — именно они и оказались в выигрыше.
И, подумав об этом, она невольно снова вспомнила письмо Ло Вэньцяня.
— Потому я решила вернуть восьмой ветви те две доли в мастерской, что изначально принадлежали ей, — продолжала старшая госпожа. — А что до Чжэньнян, то ещё одну долю мы выделим из имущества нашей главной линии рода — это будет её приданое.
Сказав это, она повернулась к старику Ли:
— Восьмой брат, как тебе такое решение? У туши Ли теперь не хватает людей, так что и тебе пора бы снова пустить в дело остаток сил. Мы уже стары, здоровье уже не то, но уж наставлять молодёжь нам ещё по силам, верно?
Чжэньнян невольно поразилась.
Доли в мастерской семьи Ли распределялись так: у главной линии было шесть долей, у девятой ветви — две, у шестой — одна, и ещё одна доля считалась общей для всего рода Ли.
Именно эта последняя доля была связана с заветами предков: любой потомок Ли, если только готов трудиться и не боится тяжёлой работы, мог найти в мастерской основу для жизни и пропитания.
Доходы с этой доли, кроме того, шли на содержание семейной школы, благотворительного имения, а также на помощь бедным ученикам из рода. В этом и заключался один из корней долговечия большого клана.
Получалось, что одним этим решением старшая госпожа разом отдавала восьмой ветви три доли.
Конечно, последняя из них, формально принадлежавшая всему роду Ли, всё равно оставалась под управлением главной линии. Но даже так восьмая ветвь становилась вторым по весу участником мастерской.
Размах у старшей госпожи и впрямь был немалый.
Чжэньнян невольно обернулась к деду.
Глаза у старика Ли покраснели, губы дрожали — было видно, что он едва сдерживает волнение.
Тогда, в прошлые годы, из-за того недостойного сына он взял всю вину на себя. В итоге восьмую ветвь изгнали из мастерской семьи Ли, и всё его искусство изготовления туши осталось невостребованным. Саму восьмую ветвь формально из рода не изгнали, но на деле их положение мало чем отличалось от изгнания — они и правда жили, как ряска без корня.
Сколько же унижения ему пришлось проглотить за эти годы…
И то, что здоровье его всё слабело и слабело, тоже было не случайно: слишком долго он носил в груди сдержанный гнев и обиду.
А теперь слова старшей госпожи возвращали восьмой ветви справедливость.
Сами по себе эти две доли были ему не так уж важны.
Но именно эти две доли когда-то оставил ему старый хозяин рода, и они обозначали положение восьмой ветви внутри семьи Ли. Потеряв их, он всегда чувствовал: даже умереть спокойно не сможет, потому что не посмеет взглянуть в глаза покойному старику под землёй.
Теперь же, когда эти две доли возвращались, это означало только одно:
восьмая ветвь семьи Ли возвращалась в тушечную мастерскую.
Он, Ли Цзиньшуй, наконец снова мог стоять в ремесле туши как человек своего места.
Как же тут было не взволноваться до глубины души?
Чжэньнян, чувствуя волнение деда, в то же время невольно думала и о том, как беспощадна была старшая госпожа в те давние годы.
Если представить себе тогдашнее положение, понять её было нетрудно.
Старый хозяин Ли был тяжело болен, в мастерской царили смута и тревога, сердца людей шатались. А Ли Цзиньшуй благодаря своему мастерству пользовался в мастерской огромным авторитетом. Старшая госпожа должна была устранить скрытую опасность. К тому же именно по вине Ли Цзинфу восьмая ветвь тогда действительно едва не навлекла на весь род Ли гибель.
Когда одно наложилось на другое, старшая госпожа, конечно, не могла не ударить жёстко.
И винить её за это было трудно.
Только вот для старика Ли бремя оказалось слишком тяжёлым.
Увидев, в каком он состоянии, и ясно понимая всё без слов, старшая госпожа обратилась к его жене, пришедшей вместе с ним:
— Жена восьмого брата, ступай домой и вели детям собираться. Я уже распорядилась, чтобы старшая невестка приготовила комнаты в родовом доме. Возвращайтесь все. Семья всё-таки лучше, когда живёт вместе. Девятый уже тоже ушёл, а времени у нас, стариков, осталось не так много. Потом ещё позовём вдову Девятого, и, когда будет нечего делать, мы, три старухи, станем играть в мадяо1. Ну как?
В те годы, когда восьмую ветвь изгнали из тушечного дела семьи Ли, старик Ли, человек гордый, разумеется, ушёл и из родового дома.
— Да-да, да… — бабушка всё утирала слёзы и без конца кивала, только и повторяя своё «да-да».
Вообще-то прежде она думала, что нельзя же позволять седьмой невестке распоряжаться всем как ей вздумается. Но теперь, когда дело дошло до слов, из её уст выходило только простое и радостное согласие.
— Вот и хорошо, хорошо! — смеясь, кивнула Седьмая старшая госпожа.
- Мадяо, старинная игра в кости и карты, предшественница маджонга (马吊 / mǎdiào) – популярная в позднеимперском Китае настольная игра для нескольких участников.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
