День, полный тревог и суеты, наконец подошёл к концу.
Для семьи Ли он и вправду был словно бурное море: одна волна накатывала за другой, и каждая — выше прежней.
Вечером люди восьмой ветви поужинали в доме главной линии, а потом не спеша отправились обратно к городским воротам.
— Ай-яй, ведь ещё совсем недавно мы только говорили: то ли купить участок и строить дом, то ли сразу купить готовый… И как ни крути, до переезда от городских ворот было ещё далеко. А кто ж знал, что всё случится так скоро, — сказала Чжао; в её голосе всё ещё слышалось недоверие, будто она не до конца проснулась.
За ужином седьмая ветвь уже окончательно согласовала с восьмой день переезда — через три дня. По вечному календарю1 день считался благоприятным для переселения.
— Мама, ты же сама говорила, что тебе неохота иметь дело с главной линией, что нам и здесь живётся свободно и хорошо. А теперь, смотри-ка, как только речь зашла о переезде, ты прямо расцвела, — поддразнила мать Чжэньнян, одной рукой поднимая над дорогой ветрозащитный фонарь, а другой придерживая полы одежды.
— Так я и сейчас не горю желанием с ними водиться, — фыркнула Чжао. — А переезд — это совсем другое. Двор в родовом доме изначально и так был отведён нашей семье. Теперь мы просто возвращаем своё. Почему же мне не радоваться?
— А-а, вот оно как, — протянула Чжэньнян с нарочито просветлённым видом.
— Эта девчонка! Вроде уже человек, способный на большие дела, а всё ещё норовит подшучивать над родной матерью. Совсем без правил, так и просится на шлепок, — с доброй улыбкой заметила шедшая рядом бабушка.
— Кстати, о больших делах, — тут же подхватила Чжао и, вытянув палец, ткнула им в сторону дочери. — Ты мне сегодня всё подробно объяснишь. Когда это ты успела сходить в ямэнь и оформить тот официальный договор? Такое большое дело — и ни слова семье? Совсем, значит, крылья отрастила?
А потом, не дожидаясь ответа, сердито добавила:
— И ещё скажи мне, ты что — совсем дурочка? Столько для мастерской сделала, столько сил и сердца туда вложила — и всё, выходит, лишь затем, чтобы сшить свадебное платье для седьмой ветви2? Ты что, дурочка?
С этими словами она несколько раз довольно чувствительно хлопнула Чжэньнян по плечу.
— Матушка, я вовсе не дурочка, — возразила Чжэньнян. — Даже если бы у нас было письменное распоряжение Седьмой бабушки, ты думаешь, мы и правда смогли бы удержать мастерскую? Скажу тебе прямо: пока мастерская не приносит прибыли — ещё ладно. Но как только там появятся деньги, тут же найдутся люди с разными мыслями. И что тогда? Нас в семье всего-то несколько человек. Разве мы устоим против такого множества родственников рода Ли? Всё равно у нас не было бы ни законного основания, ни бесспорного права. А потом, я ведь веду дела снаружи, торгую, договариваюсь. Кто знает, не прилетит ли мне в спину стрела?
На самом деле тогда Чжэньнян и сама чувствовала, что брать мастерскую напрямую — нехорошо. Но и не взять её тоже было нельзя: иначе всё пошло бы по тому пути, что уже был записан в родовой книге, и мастерская в конце концов досталась бы Ли Цзиньцаю.
Вот потому она и пошла советоваться с дедом Ли.
И именно дед велел ей составить тот договор.
Сначала — удержать всё на своих плечах какое-то время, потом понемногу поднять Ю-гэ на ноги, а там восьмая ветвь сможет спокойно отойти в сторону, выполнив своё дело.
Конечно, то, как всё обернулось теперь, было куда лучше.
Чжэньнян тут же добавила:
— И потом, с чего ты взяла, что я ничего не сказала семье? Я говорила дедушке. Это он велел мне так поступить. Так что если тебе это не нравится — иди жалуйся ему.
— Ах ты негодница, ещё и деда себе в щит выставила! — снова хлопнула её мать, а потом вздохнула. — Впрочем… в этом, пожалуй, и правда есть смысл.
Помолчав, она уже совсем другим тоном сказала:
— Что ж, доброе сердце всё-таки не остаётся без награды. Ты в самом деле совершила большое дело для нашей восьмой ветви. А теперь у тебя ещё и та одна доля в мастерской как приданое. Мне, как матери, теперь куда спокойнее.
По крайней мере, даже если в будущем у Чжэньнян не окажется опоры, она всё равно сможет прожить спокойно и безбедно.
Имя туши семьи Ли держалось уже несколько столетий. И одна доля в таком деле стоила куда больше, чем приданое, которое иные зажиточные дома могли бы копить десять поколений.
— Чтобы получить, нужно сначала суметь отдать, — философски заметила бабушка. — Так уж оно в жизни устроено, невестка.
Чжэньнян только щурилась и улыбалась.
То, что Седьмая бабушка поступит именно так, её и правда удивило.
Но ту одну долю, выделенную ей в приданое, Чжэньнян принимала без ложной скромности, как нечто заслуженное.
— Эх, жаль только, твоего отца уже нет, — вдруг подняв глаза к звёздам, тихо сказала Чжао. — А ведь он всё мечтал заработать денег и выкупить назад те две доли, что принадлежали нашей семье. Если бы он сейчас был жив, радовался бы без памяти. Кто знает, может, даже снова пошёл бы «сыграть пару рук».
Под «сыграть пару рук», конечно, имелась в виду игра на деньги.
Если бы при жизни Ли Цзинфу сам заговорил о том, чтобы «перекинуться пару раз», Чжао, скорее всего, только вспыхнула бы от злости. Но теперь, когда эти слова сорвались уже с её собственных губ, в них было больше горечи, чем досады.
Когда Ли Цзинфу был жив, она немало на него сердились, слишком уж он был непутёвым.
Но всё же они прожили вместе долгие годы, и между супругами всегда остаётся своя связь, своя человеческая привязанность. И теперь, вспомнив его заветное желание, она вдруг почувствовала в сердце пустоту.
— Чжэньнян, вернёмся домой — зажги отцу благовоние и расскажи ему обо всём, что сегодня случилось, — сказал старик Ли. — Пусть и он сбросит с души тяжесть и спокойно идёт на новое рождение.
— Хорошо, — кивнула Чжэньнян.
За разговором они уже вошли в проход под городскими воротами.
Узкая, длинная улица под аркой тянулась в темноту, а фонари у лавок покачивались на ледяном ветру. И тут на щёку Чжэньнян упала холодная снежинка.
Пошёл снег.
Домой семья Ли вошла уже под редкими снежными хлопьями.
В доме заранее разожгли жаровню. Как только они вошли и опустили тяжёлую ватную занавесь на двери, в комнате сразу стало тепло и уютно.
Первым делом Чжэньнян подошла к табличке с именем покойного отца, чинно зажгла перед ней палочку благовоний и вкратце рассказала всё, что произошло за день. Только после этого она вернулась в общую комнату.
Дед и бабушка, хоть и устали, в такой день, конечно, уже не могли заснуть.
И потому вся семья расселась кружком вокруг жаровни и стала переговариваться.
Первым делом старик Ли спросил о делах маслобойни у старшего внука.
— В последние дни люди всё несут и несут масло обратно, — ответил тот. — Хорошо ещё, Чжэньнян нашла мне двух помощников. Работают они ловко. Без них я бы точно не управился.
А ведь возврат масла — это не просто принять товар обратно. За каждым таким возвратом тянутся жалобы, пересчёты, объяснения и всякая прочая морока.
В эти дни старший брат Ли и правда крутился так, что голова шла кругом.
— Что ещё за история? — с любопытством спросил дед, оборачиваясь к Чжэньнян. — Где это ты нашла двух людей для своего старшего брата?
Чжэньнян пересказала, что тогда случилось с двумя рабочими из тушечной мастерской, которые распускали праздные разговоры, а затем сказала:
— В тот момент, если бы я не наказала их строго, слухи могли бы взбудоражить людей в мастерской. У рабочих сразу бы поплыли мысли, начались бы тревога и разброд. Потому я и ударила жёстко.
— М-м, верно, — кивнул старик Ли. — В торговле, конечно, говорят, что богатство приходит через согласие, но управлять делом нужно почти так же, как управлять семьёй: и власть, и милость должны идти рядом.
Он ведь сам вышел из управляющих, а потому прекрасно знал, как в подобных случаях следует поступать.
Потом повернулся к старшему внуку:
— Далан, учись.
По мнению деда, старший внук не был создан для большого торгового дела.
Слишком уж он был мягок и добросердечен. Конечно, в торговле тоже нужны честность, верность слову, порядочность. Только на них дело и может стоять долго.
Но нельзя же быть добряком во всём и всегда. Пока торгуешь по мелочи — это ещё ничего. А как только дело разрастается, тут и начинаются всевозможные сложности.
Впрочем, к счастью, старший внук теперь вёл дело вместе со старшим сыном девятой ветви. А уж тот парень, Чжэншэнь, хватку имел. Так что слишком тревожиться не стоило.
— Кстати, дедушка, — сказал в этот момент Ли Чжэнлян, — я думаю через пару дней съездить в Уюань и продать там ещё одну партию камня для тушечниц. Тогда масляную лавку можно будет снова пустить в ход.
Мастерскую угольных печек они уже продали — тем самым ребятам из воротной слободы, Да Си и его товарищам. Теперь Ли Чжэнлян решил целиком сосредоточиться на маслобойне. Да и, если подумать, в масляном деле он проработал много лет и разбирался в нём всё-таки лучше, чем в печном ремесле.
— Хорошо, — кивнул старик Ли. — Только смотри, не забудь сперва вернуть мастерской деньги за лекарства, которые она платила. Дело маслобойни — это уже забота нашей семьи. Нельзя смешивать его со счетами тушечной мастерской. Тут всё должно быть ясно и чисто.
— Понял. Как только вернусь из Уюаня, сразу рассчитаюсь, — ответил Ли Чжэнлян.
Тут к ним подбежал Сигэ, держа в руках плетёную корзинку-жаровню:
— Сестра, я слышал, приехала старшая тётя из Нанкина. Она что, привезла какие-нибудь диковинки?
Дети всегда особенно любят приезды родственников.
А уж Нанкин — это ведь бывшая столица, большой город, совсем другой мир.
— Что до диковинок, этого я не знаю, — фыркнула Чжэньнян. — Зато точно знаю: стоило ей появиться, как она меня сразу отругала так, что хоть провались.
У старшей тётки, надо признать, была очень тяжёлая рука — вернее, тяжёлый нрав.
— А с какой это стати она тебя ругать взялась? — нахмурилась Чжао. — Она теперь человек семьи Хань, чего это её рука так далеко тянется, что она уже и в дела семьи Ли лезет?
Тут она понизила голос и добавила:
— Я за ужином, кажется, слышала, что старшая тётка просила у Седьмой тётушки денег взаймы. Сразу две тысячи лянов. И Седьмая тётушка прямо её отчихвостила в ответ.
— Две тысячи лянов? На что это старшей тётке такие деньги? — изумилась Чжэньнян.
Да, её последняя партия товара принесла от «Хуэйюань» больше восьми тысяч лянов, но ведь это был только валовый приход. Если вычесть стоимость материалов, перевозку и прочие расходы, чистой прибыли там едва ли наберётся больше трёх тысяч. А если прибавить будущие вложения в мастерскую, а затем ещё вычесть доли других ветвей, расходы на семейную школу и благотворительное имение, то в остатке получалось не так уж много.
Где уж тут взять столько денег взаймы!
Вообще, хотя у тушечной мастерской семьи Ли за плечами уже были сотни лет истории, дело до сих пор всё никак не могло по-настоящему выйти из тяжёлого положения, оно лишь держалось на плаву. И Чжэньнян порой сама этого не понимала.
— Говорят, она хочет купить землю, — ответила Чжао. — Будто бы этим делом её увлекает Третья невестка господина Сюя-сяна3. Земля там якобы очень дешёвая, вот твоя старшая тётка и захотела прикупить немного, чтобы устроить себе собственное семейное дело.
Чжэньнян распахнула глаза:
— Сюй-сян? Это что же, тот самый гэлао Сюй Цзе4?
— Тьфу на тебя! Разве тебе дозволено вот так запросто произносить имя господина Сюя? — сердито зыркнула на неё мать.
— Так это ты сама сказала «Сюй-сян», — совершенно спокойно ответила Чжэньнян. — А у нас в Великой Мин вообще-то нет «сянов».
И это было верно. Формально должности канцлера в Минской империи не существовало. Но в народе самых могущественных людей из Внутреннего кабинета всё равно часто называли «таким-то сяном».
— Ну и сильна же наша старшая тётка, — протянула Чжэньнян. — Даже с людьми из дома гэлао Сюя сумела сойтись.
— Господин Сюй служит при дворе, — пояснил старик Ли, — а его сыновья ведут торговые дела в Сунцзяне, Нанкине и других местах. Семья Хань в Нанкине тоже не последний день в ткацком ремесле, так что иметь с ними какие-то связи — дело вполне обычное.
Он сам когда-то жил в Нанкине и кое-что понимал в таких путях и знакомствах.
Но Чжэньнян уже думала совсем о другом.
Старшей тётке не следовало связываться с людьми дома Сюй Цзе.
И уж тем более ей не стоило лезть в истории с землёй.
Да, Сюй Цзе был человеком огромной силы. Но и для таких людей время не щадит никого. Не пройдёт много времени после вступления на престол императора Лунцина, как он уйдёт в отставку и вернётся на родину.
Сначала это будет славное возвращение: при дворе у него полно учеников, старых сослуживцев и обязанных ему людей, так что тронуть его никто не посмеет. Под его покровительством сыновья тоже будут чувствовать себя в торговом мире как рыба в воде.
Но сколько ни ходи по горам — однажды всё равно встретишь тигра.
А уж в Великой Мин людей по-настоящему грозных никогда не недоставало.
Совсем скоро в Нанкин и Сунцзян придёт один такой человек — Хай Жуй, назначенный губернатором Интяня.
И первым большим делом, за которое он возьмётся, станет как раз захват земель крупными домами.
Первым же, против кого он направит удар, будет именно Сюй Цзе.
Пусть у гэлао Сюя при дворе и было множество людей — против железной неподкупности Хай Жуя и это не спасёт.
В конце концов дому Сюя придётся вернуть захваченные земли, а третий сын отправится в ссылку на пограничную службу, где будет хлеб добывать тяжёлым трудом.
Это была настоящая яма.
Очень глубокая, очень-очень глубокая яма…
Такая яма, в которой можно похоронить человека заживо.
- Вечный календарь, альманах с благоприятными датами (万年历 / wànniánlì) – традиционный китайский календарь, по которому выбирали удачные дни для свадьбы, переезда, похорон и других важных дел.
↩︎ - Сшить свадебное платье для других (给别人做嫁衣 / gěi biérén zuò jiàyī) – образное выражение: трудиться ради чужой выгоды, а не ради своей.
↩︎ - Сян, канцлер, сановник высшего ранга (相 / xiàng) – в народной речи так могли называть высших сановников, хотя официальной должности канцлера в Мин уже не существовало.
↩︎ - Гэлао, старший секретарь Сюй Цзе (徐阁老徐阶 / Xú Gélǎo Xú Jiē) – крупный государственный деятель эпохи Мин; «гэлао» – почтительное обращение к высокопоставленному члену Внутреннего кабинета.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
