Время летит словно стрела. День и ночь — лишь миг. Закрыл глаза и открыл, а полуденный отдых пролетел почти как одно мгновение ока.
Вокруг почтовой станции люди приходили и уходили: одни только прибыли на постой, другие снова отправлялись в путь.
В отряде юноши А-Цзю прибавилось два человека и четыре лошади, отчего сборы перед станцией стали ещё более шумными.
Обе девушки надели шапки, обмотали шеи шарфами и, облачившись в толстые ватные одежды с небольшими узлами за спиной, стали круглыми и пухлыми, словно шары.
Они снова склонились перед станционным смотрителем в прощальном поклоне.
Станционный смотритель махнул рукой:
— Ну всё, всё, скорее отправляйтесь. Будьте спокойны, я присмотрю за вашей нян.
Девушки прослезились и посмотрели внутрь станции. Из-за слабого здоровья женщина не смогла выйти проводить их, и они никак не решались сдвинуться с места.
В эту разлуку мать и дочери, боязно сказать, могли больше никогда не увидеться.
Хотя несколько почтовых солдат уже сели на коней, у них не хватало духа торопить их.
— Эй. — Единственным, кто мог безжалостно понукать, был А-Цзю. Шапка и шарф закрывали его лицо, оставляя видимыми лишь фениксовые глаза, в уголках которых застыл холод. — Едете или нет? Если нет, то оставайтесь здесь и сопровождайте свою нян.
Характер у этого мальчишки был крайне своенравным. Он мог разозлиться в одно мгновение. Станционный смотритель поспешил подтолкнуть обеих девушек к лошадям:
— Скорее поезжайте, скорее поезжайте. Доберитесь пораньше, разыщите своего де, пусть он скорее возвращается повидаться с вашей нян.
Девушки больше не медлили и сели в седла. Движения их были уверенными — видно было, что они и правда умели ездить верхом.
А-Цзю отвёл взгляд и пришпорил коня:
— Но! — И первым помчался вперёд.
Остальные почтовые солдаты тоже пришпорили коней. Зажатые между ними, девушки на своих лошадях тоже со стуком копыт унеслись вдаль, скрывшись из виду в мгновение ока.
Станционный смотритель стоял у ворот, провожая их взглядом с весьма сокрушённым видом.
— А-дажэнь, вы снова совершили доброе дело, — подошёл с похвалой один из почтовых служащих.
Доброе ли дело? Станционный смотритель похлопал себя по животу — пухлому животу, который едва удерживал пояс. На поясе висели два туго набитых кошеля — награда за то, что он побыл добродетелем.
— Почтенный человек, — женщина, чьё дыхание было слабым, словно шелковая нить, благодарила его, лёжа в постели. — Если вы примете эти деньги, то совершите доброе дело. Иначе, когда я умру, мои дети тоже лишатся жизней. Какой прок в том, чтобы хранить эти деньги? Лучше отдать их и купить моим детям путь к спасению. Лишь бы они добрались до своего де [отца]. Тогда они смогут выжить, даже без гроша за душой.
Он взял деньги и исполнил поручение, не обманывая ни стариков, ни детей. Он нашёл для этих детей путь к спасению, а когда та женщина умрёт, он ещё и похоронит её, не оставив тело гнить в чистом поле. Хм, если так рассудить, он и впрямь был добродетелем.
— За работу, все за работу, — весело проговорил станционный смотритель и, похлопывая себя по животу, неспешно вошёл внутрь.
Но на следующее утро в двери смотрителя снова постучали.
— Что такое? Та женщина из рода Ян умерла? — с лёгким удивлением спросил он.
Приглашённый лекарь говорил, что ей осталось недолго. Все эти дни она держалась лишь на честном слове. Неужели, как только дочерей отправили и тяжёлый камень упал с её души, последняя нить жизни оборвалась?
— Нет, — ответил почтовый служащий. — Нянцзы из рода Ян наняла повозку, запряжённую ослом, говорит, что уезжает.
Повозка стояла на заднем дворе, внутри, укутавшись в рваную ватную одежду, полулежала женщина из рода Ян.
— Что это вы затеяли? — недоумённо спросил станционный смотритель. — Мороз лютый, а вы в таком состоянии, как же вы сможете ехать?
Женщина из рода Ян слабо улыбнулась:
— Сюй-лао-е, во мне ещё теплится жизнь. Я хочу вернуться в родные края. Опавшие листья возвращаются к своим корням1, я не хочу умирать на чужбине в чистом поле.
— Вот оно что, — вздохнул станционный смотритель. — Ян-нянцзы, если вы останетесь здесь и подлечитесь, возможно, ещё представится случай увидеться с вашим мужем и детьми.
От дорожной тряски она могла испустить дух в любой момент.
Женщина из рода Ян покачала головой с печальным, но в то же время радостным лицом:
— Я спокойна уже от того, что они смогут встретиться. Если в будущем они придут на мою могилу повидаться со мной — это будет то же самое.
Раз так, станционный смотритель больше не стал её отговаривать. Однако если она вздумает потребовать деньги назад, заставив его быть благодетелем даром, то это не пойдёт.
Он коснулся пояса:
— Ян-нянцзы, на дорогу домой нужны средства, так что…
Не дав ему договорить, та поспешно замахала рукой:
— Я и так слишком сильно обременила Сюй-лаое, не могу позволить вам тратиться. У меня ещё осталось немного на путевые расходы, на дорогу домой хватит. Такому человеку, как я, много денег уже не нужно, они будут лишь обузой.
Сказав это, она бессильно откинулась на подстилку, выглядя несколько встревоженной.
И то верно, разве могла она на самом деле отдать всё своё состояние чужому человеку? Эта женщина наверняка дала что-то дочерям на первое время, да и себе кое-что оставила. Впрочем, он и не собирался забирать у неё всё дочиста: половины было вполне достаточно. Он не из тех, кто съедает всё до костей, не оставляя и кусочка.
Станционный смотритель ласково произнёс:
— Ну что ж, да будет так, как желает нянцзы. Тогда желаю вам доброго пути.
Женщина из рода Ян поспешно кивнула, касаясь лбом подстилки вместо земного поклона.
— Хорошенько доставь нянцзы домой, это зачтётся тебе как доброе дело, — со строгим лицом наказал вознице станционный смотритель. — Не обижай эту несчастную, иначе я тебя не пощажу.
Возница закивал в ответ, и повозка со скрипом выехала со станции и скрылась вдали.
Станционный смотритель снова стоял у ворот, провожая их взглядом. Поглаживая живот, он осознал, что в мгновение ока спровадил всех троих, мать и дочерей. Он даже с трудом мог вспомнить, как они здесь появились. Всё казалось сном.
Он поспешно ощупал кошель на поясе. Хорошо, всё хорошо, деньги на месте.
Значит, всё в порядке, и это не был пустой сон с напрасными хлопотами.
Повозки приходили и уходили, солнце вставало и садилось. Почтовая станция Бэйцао-чжэнь жила своей повседневной суетой. Не всегда на станции оказывались несчастные, попавшие в беду, и не всегда станционный смотритель выступал в роли благодетеля. Большую часть времени он проводил в комнате, с шумом листая счётные книги и проверяя доходы и расходы.
Изредка мимо проезжали знатные сановники, но ему не требовалось прислуживать им лично. Станция стоит незыблемо, а чиновники сменяются: в этот раз приехал и смог занять лучшие покои, а в следующий, глядишь, придётся довольствоваться общим местом на канах.
Однако, когда приезжали чиновники из местного окружного управления, станционный смотритель всё же радушно их встречал.
Сегодня было пасмурно, ветер больно кусал лицо. В главном зале горели угли, группа стражников сидела или стояла, проклиная холод и жалуясь на плохое вино.
Увидев вошедшего смотрителя, мужчина лет сорока с небольшим в чиновничьем халате, только что бросивший свой меч на стол, сказал:
— Где же оно плохое? Это старина Сюй припрятал доброе вино.
Стражники тут же начали выкрикивать требования, указывая на смотрителя.
Тот был с ними хорошо знаком и ничуть не обиделся. Ткнув пальцем в одного из мужчин, он сказал:
— Цао-лао-сы [четвёртый старина Цао], разве ты не знаешь, где спрятано моё вино? Иди и неси сам.
Человек по имени Цао-лао-сы не стал церемониться, позвал нескольких стражников и с шумом вышел.
Станционный смотритель подсел к мужчине с мечом:
— Инспектор Ци, в такую стужу, какое же важное дело заставило вас покинуть управу?
Этот инспектор Ци был не только начальником, в чьём ведении находились почтовые станции, но и, что более важно, шурином начальника округа. Он обладал в округе огромной властью, и обычно ему стоило лишь шевельнуть пальцем, чтобы всё было сделано, — не было никакой нужды разъезжать в такую холодную погоду.
Если только не случилось чего-то, с чем нельзя не считаться.
Но в последнее время в округе о больших делах слышно не было.
Инспектор Ци поднял чашу с горячей водой и осушил её одним глотком:
— Если говорить об этом деле, то оно одновременно и крупное, и мелкое. — Он с шумом поставил чашу на стол. — В столице пропала одна сяоцзе.
- Опавшие листья возвращаются к своим корням (叶落归根, yè luò guī gēn) — идиома, означающая стремление человека вернуться в родные края на склоне лет или после смерти. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
