Вместе со старшей госпожой Ли приехали также Ли Чжэншэнь из девятой ветви семьи Ли и его молодая жена Чжао Сусу.
То, что старшая госпожа Ли и остальные добрались сюда именно в такое время, глубоко тронуло Чжэньнян. Стоило лишь подумать, что сперва отсюда в Хуэйчжоу отправили гонца во весь опор, потом оттуда сразу же выехали сюда, и на всё ушло каких-то девять дней. Ясно было, что Седьмая бабушка, её дед и остальные ехали сушей, да ещё и почти без передышки.
А дорога из Хуэйчжоу — это горы, перевалы, разбойники; сколько в ней тягот и опасностей, и без слов было понятно. Достаточно было взглянуть на серые, осунувшиеся лица обоих стариков, чтобы представить, чего им стоил этот путь.
Тем более что с самой весны здоровье Седьмой госпожи и без того оставляло желать лучшего.
— Седьмая бабушка… дедушка… — голос Чжэньнян дрогнул.
— Ну-ну, девочка, не надо этих нежностей, — с лёгкой усмешкой сказала Седьмая старшая госпожа, ласково хлопнув её по лбу. — Лучше ступай скорее, приготовь горячей воды для бабушки и для деда. Наши старые кости такого пути уже не выдерживают.
— Хорошо, — с жаром кивнула Чжэньнян и тут же побежала на кухню.
Ни тётушка Дао, ни тётушке Ма она и пальцем помочь не дала, сама ломала хворост, сама разводила огонь под котлом. К такой работе она давно привыкла, и руки её двигались ловко, без малейшей неловкости.
Скоро вода была готова. Чжэньнян помогла Седьмой бабушке умыться и лечь. Обычно та спала чутко, но теперь усталость сморила её так, что, едва коснувшись подушки, она тотчас погрузилась в глубокий сон.
Чжэньнян поправила на ней тонкое одеяло и на цыпочках вышла наружу. И тут услышала, как в соседней комнате разговаривают её отец и дед, речь шла как раз о том уговоре, который отец заключил с Ло Цянем за спиной семьи.
— С твоей стороны это было уж слишком мелочно, — с явным недовольством говорил старик Ли. — Не забывай, я всё ещё в Хуэйчжоу. Разве в деле Чжэньнян твоя Седьмая тётушка не стала бы советоваться со мной? Столько лет прожил на стороне, кругозор будто бы стал шире, а сердце, выходит, только уже.
Услышав о поступке сына, старик Ли сразу понял, в чём дело, тот опасался, как бы Седьмая старшая госпожа не польстилась на семью Сюй и не вздумала использовать Чжэньнян как разменную монету.
— Отец, ты ведь сам учил меня с детства: не имей злого умысла против других, но и не теряй осторожности, — с некоторой обидой в голосе оправдывался Ли Цзинфу. — И потом, я ведь не только Седьмую тётушку остерегался. Просто от Хуэйчжоу сюда ехать долго, я боялся, как бы за это время чего не переменилось, вот и решился сам. Кто же мог подумать, что вы с Седьмой тётушкой доберётесь так быстро…
Последние слова были сказаны уже с искренним удивлением. По тому, как вела себя Седьмая старшая госпожа, Ли Цзинфу наконец понял, что и впрямь оказался мелочным: старшая госпожа из седьмой ветви всей душой дорожила Чжэньнян.
— Теперь ты и сам видишь, как твоя Седьмая тётушка относится к Чжэньнян? Напрасно только сердце себе чернил, — продолжал старик Ли. — Впрочем, ты отец и радеешь за дочь, так что не скажу, будто ты уж совсем не прав. Думаю, твоя Седьмая тетушка тоже это поймёт. Но впредь запомни: в семье, если есть дело, надо говорить о нём открыто. А начнёшь всё друг от друга прятать да остерегаться, и родство само собой истончится.
— Отец, я понял, — поспешно кивнул Ли Цзинфу. — Ты тоже устал, тебе бы отдохнуть.
Чжэньнян сперва хотела было зайти к деду, но, услышав этот разговор, поняла, что сейчас ей лучше не показываться.
Она тихо отошла от комнаты и направилась во внутренний двор. Там мать как раз беседовала с Ли Чжэншэнем и Чжао Сусу.
Сусу и прежде приходилась Чжао родной племянницей, а теперь стала ещё и невесткой внутри рода, так что близости между ними только прибавилось.
Когда Чжэньнян подошла, Чжао как раз держала Сусу за руку и расспрашивала о домашних делах:
— Ну как у вас там идут дела в Уюане? И когда вы думаете возвращаться?
— Пока не вернёмся, — ответила Чжао Сусу. — Из всех тех шахт в Уюане и Чжэншэнь, и мой отец уже вышли.
— Как это вышли? — удивлённо вскинулась Чжао и тотчас повернулась к Ли Чжэншэню.
Чжэньнян тоже удивилась. Ещё на Новый год она расспрашивала брата Чжэншэня об этих делах. Да, в долю тогда вошли люди, связанные с уездным главой Уюаня, но, насколько она поняла, торговля всё равно шла неплохо. Кто бы мог подумать, что всего через несколько месяцев всё так переменится.
— Всё из-за шахты Мэйцзыкэн, — нахмурившись, начал Ли Чжэншэнь. — Она расположена в горном распадке под руслом ручья, и вскрывать её чрезвычайно трудно. В самом начале мы с братом Чжэнляном один раз рискнули и взялись за неё, и добыча вышла немалая. Но именно потому, что мы сами всё это испытали на своей шкуре, поняли, насколько там опасно. После того случая мы больше к Мэйцзыкэн не возвращались, а работали только на Цзиньсинкэне и ещё на двух маленьких выработках. Мы хотели идти постепенно: подкопить денег, обзавестись лучшим снаряжением, а уж потом снова браться за Мэйцзыкэн. Но как только в долю вошли люди со стороны шурина уездного главы, всё пошло наперекосяк. Они добывали без всякой меры. За вторую половину прошлого года два малых рудника были выработаны почти вчистую, а в Цзиньсинкэне в последние разы хорошего камня тоже уже почти не было. И вот с приходом весны люди шурина уездного главы снова положили глаз на Мэйцзыкэн.
Он вздохнул и продолжил:
— Ты же понимаешь, шахта в горном распадке — дело смертельно опасное. Стоит только подземной воде рвануть, и людей там попросту затопит. Без полной подготовки разве можно вот так, наобум, начинать работы? Мы с отцом Сусу решительно воспротивились. А те, разозлившись, не знаю уж откуда, разузнали, что я когда-то был даосским послушником, и стали мне угрожать: не согласишься — донесём в уездную управу, что ты прежде был даосом…
Говорил он с явной обидой и гневом.
— Да что за нелепость такая! — сердито воскликнула Чжао, даже брови у неё взлетели. — Это же дела каких давних лет, кто теперь станет до такого докапываться?
— Вообще-то, если дело старое, обычно никто им и не занимается, — ответил Ли Чжэншэнь. — Но стоит кому-нибудь подать жалобу, и в управе сразу начнут разбирать. А для таких торговых людей, как мы, уездный глава только того и ждёт, чтобы побольше набралось подобных случаев, тогда уж хочешь не хочешь, а придётся заносить серебро. К тому же наш прежний уездный глава, господин Вэй, уже переведён в другое место, а новый, по фамилии Цзи, — человек такой чёрствый и жадный, что не приведи небо. Вон Тянь Бэньчан до сих пор сидит в тюрьме из-за старого дела, связанного с даосом Юньсуном. Вот поэтому мы с тестем всё обсудили и решили: раз уж сотрудничество вышло таким скверным, лучше совсем отойти в сторону. Пусть сами там возятся, а мы больше не вмешиваемся.
— Если так, то и верно — лучше выйти, — поспешно кивнула Чжао.
Чжэньнян тоже кивнула. Она помнила записи о шахте Мэйцзыкэн: кажется, лишь при первой разработке она дала сколько-нибудь богатую добычу, а потом от неё уже почти не было толку. Так что теперь отказаться от неё — не велика потеря.
Но, слушая слова двоюродного брата, Чжэньнян вдруг насторожилась: Тянь Бэньчана арестовали? Она и сама давно удивлялась — лето уже на пороге, а в этом году делами туши семьи Тянь всё время ведал только управляющий Фан, тогда как никто из братьев и сестёр семьи Тянь так и не появился. Раньше Чжэньнян думала, что это из-за смерти госпожи Тянь семья соблюдает траур. Но теперь, судя по словам брата, причина была вовсе не в этом.
И она спросила:
— Старший брат Чжэншэнь, что ещё стряслось в семье Тянь?
— Да всё то же: братья сцепились между собой… — покачал головой Ли Чжэншэнь.
Оказалось, после смерти госпожи Тянь жизнь у Тянь Бэньчана пошла наперекосяк. Хозяин Тянь теперь всей душой благоволил наложнице по имени Чуньчжи, а Тянь Жунчан затаил на Тянь Бэньчана старую злобу за то, что тот когда-то, не щадя его лица, выставил его из Нанкина обратно домой. Впрочем, ненавидел он его, конечно, не только за это, такие обиды не за один день копятся.
Вот Тянь Жунчан и начал, опираясь на подушкины речи Чуньчжи, нападать на старшего брата. Для начала он взял смерть госпожи Тянь как предлог: мол, Тянь Бэньчан должен соблюдать траур, а потому следует отобрать у него право распоряжаться тушечной мастерской.
Тянь Бэньчан, разумеется, не согласился. Мать умерла, отец явно всё меньше дорожил им, и если бы он ещё и мастерскую отдал, то в этом доме его бы окончательно оттеснили на самый край.
Потому он и заявил, что в делах тушечной мастерской всем заведуют управляющие, а ему самому нужно лишь держать в руках общее направление, трауру это ничуть не мешает. Так он и отказался уступать власть над мастерской.
Хозяин Тянь, хоть и стал к старости путаться умом, всё же понимал, что старший сын куда способнее Второго. Поэтому в этом деле Тянь Жунчан так и не добился своего.
Но разве он мог на этом остановиться? Раз уж они с Тянь Бэньчаном окончательно сорвали маски, то и бороться собирались до конца. Не вышло одним способом, он тут же придумал другой: тайно подослал людей подать донос на Тянь Бэньчана, обвинив его в том, что тот когда-то в сговоре с даосским наставником Юньсуном присвоил деньги, отпущенные двором на изготовление податной туши.
Было ли такое дело на самом деле? Было. Только виноват в нём был вовсе не Тянь Бэньчан, уговор с наставником Юньсуном заключал сам хозяин Тянь.
А если говорить об этом, то начинать нужно с давней истории — с той самой «оценки бессмертных», когда в семье Тянь боролись за право поставлять податную тушь.
Тогда старый хозяин Тянь пригласил наставника Юньсуна устроить эту самую «оценку бессмертных» и в итоге буквально вырвал у семьи Чэн право на поставки податной туши. Но досталось это не даром. Помимо щедрого вознаграждения, выплаченного тогда наставнику Юньсуну, хозяин Тянь ещё и пообещал изготовить для него партию даосской туши.
Именно из-за этой партии даосской туши семья Тянь в своё время, не страшась тяжкого проступка, даже прибрала к рукам ту партию столетней сосны, которую Девятый господин Ли добыл ценой собственной жизни.
Разумеется, за эту партию туши платил двор, но пользовался ею в личных целях сам наставник Юньсун.
И пока наставник Юньсун был на вершине могущества, никто, конечно, не смел вытаскивать это дело на свет. Но теперь, когда на престол взошёл император Лунцин, именно с него и начали расправу.
Так что донос Тянь Жунчана сразу же привлёк внимание уездного главы Цзи, и тот немедленно велел схватить Тянь Бэньчана.
А ведь на деле Тянь Жунчан доносил не на Тянь Бэньчана, а на самого хозяина Тяня. Ведь именно он в своё время и заключил соглашение с наставником Юньсуном. Вот только Тянь Жунчан с самого начала свалил всё на старшего брата, а Тянь Бэньчан, по правде сказать, тоже не мог считать себя совсем уж невиновным. Пусть не он заключал тот первый уговор, зато потом именно он вёл дело со столетней сосной семьи Ли, и именно он действительно вступал в сделки с наставником Юньсуном. А в остальном ему и оправдаться было невозможно: начни он защищаться, пришлось бы указывать на отца, а это значило бы обвинить родителя, что для сына было бы верхом непочтительности и тяжким нарушением долга.
Так что в эту яму Тянь Бэньчан угодил уже наверняка.
— Когда мы уезжали, Тянь Бэньчан всё ещё сидел в тюрьме, — сказал Ли Чжэншэнь. — Сунь Юэцзюань хлопочет за него, ящиками серебро туда носит, а что из этого выйдет, пока ещё неизвестно.
— Сам виноват, — тут же отозвалась Чжао. — Кто сеял зло, тот его и пожинает. Тогда, когда они вырывали себе право на податную тушь, их способы и без того были слишком грязны, чтобы показывать их людям. А теперь просто псы перегрызлись между собой, вот и весь итог. Поделом им.
К семье Тянь Чжао не питала ни малейшей симпатии, так что теперь, услышав всё это, испытала лишь мстительное удовлетворение.
Чжэньнян, впрочем, смотрела на дело иначе. Сказать, что Тянь Бэньчан был совсем уж безвинной жертвой, она не могла. Но быть доведённым до такого собственными же родными — это всё-таки было по-настоящему обидно.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
