Цзиньчао поднесла лампаду «вечного сияния» на подставке в форме белого лотоса.
В башне находилось множество ламп, бесчисленные огни мерцали в полумраке; она стояла посреди строения, держа свою лампаду. Каменная лестница вела на самый верх башни, а несколько монахов подливали масло в подставки для светильников.
Цзиньчао оглянулась на Чэнь-сань-е, не зная, куда лучше поставить свою лампаду.
Чэнь-сань-е подошёл к ней и сказал:
— Иди за мной.
Он повёл её вверх по лестнице. В стенах виднелись ниши с алтарями, а поверхности, покрытые сосновой смолой, от жара ламп стали идеально гладкими и блестящими. Миновав узкий проход, Чэнь-сань-е вывел её на открытую террасу. Здесь почиталась статуя Бодхисаттвы Вэньшу, перед которой стояла лишь одна лампада. Это был светильник «вечного сияния» с вырезанным узором буддийского лотоса, судя по виду — работы Далисы, и было заметно, что он стоит здесь уже много лет.
Гу Цзиньчао взглянула на Чэнь Яньюня и увидела, что он, опустив голову, смотрит на этот огонь, а в уголках его губ застыла лёгкая улыбка:
— Всё же наставник хорошо всё устроил. Поставь свою лампаду здесь. Под защитой Бодхисаттвы она принесёт великую благодать.
«Чья же это лампада? Для неё даже отвели отдельное место».
Гу Цзиньчао установила светильник и, последовав за ним вниз по лестнице, тихо спросила:
— Сань-е, чья это лампада?
В башне царила глубокая тишина, огни ламп подёргивались, словно живые существа, и её голос звучал совсем приглушённо.
Чэнь Яньюнь, шедший впереди, ответил:
— Когда мне было десять лет, а-нян привела меня сюда, чтобы зажечь её… В то время чжучи-шифу был близким другом моего отца, он и выделил это место. Несколько лет назад он ушёл в нирвану.
Они уже вышли из башни.
Цзиньчао оглянулась, внезапно вспомнив тот день, когда Чэнь-сань-е привёл её смотреть на башню в разгар сильного снегопада.
Чэнь Яньюнь велел Чэнь И проводить её в покои для цинсю, а сам отправился навестить Чэнь-лю-е, который предавался духовному уединению в храме Баосянсы.
Когда после завершения ритуалов праздника Юйланьцзе они вернулись в дом семьи Чэнь, все были очень утомлены и разошлись по своим комнатам отдыхать. Чэнь-лаофужэнь позвала Чэнь Яньюня к себе, чтобы расспросить, как поживает Чэнь-лю-е в храме. Цзиньчао же первым делом вернулась в Муситан, чтобы искупаться. За целый день она сильно вспотела и только после горячей ванны почувствовала себя свежей.
Цинпу подала ей бэйцзы из плотного шёлка цвета морской волны, но Цзиньчао, подумав, велела заменить её на нежно-розовую шёлковую бэйцзы с узором из лотосов.
В такую жару на кушетку лохань-чуан постелили бамбуковую циновку с отделкой из белого нефрита, и Цзиньчао уселась на неё, чтобы просмотреть приходно-расходные книги. Сюцюй принесла тарелку нарезанной восковой тыквы, которую специально полили охлаждённым соком сахарного тростника — вышло и прохладно, и сладко.
Эти книги вчера прислал Цао Цзыхэн. Если Цзиньчао встречала сомнительное место, она просила Цайфу выписать его отдельно, чтобы позже отправить Цао Цзыхэну для повторной сверки. Иероглифы в книгах были мелкими и тесными, от них быстро уставали глаза, поэтому на столике пришлось зажечь сразу три лампы на сосновом масле, чтобы всё разглядеть.
Через некоторое время вошла Тун-мама с письмом в руках:
— …Пришло от сы-фужэнь из Дасина. Мальчик-слуга, доставивший послание, сказал, что на второе число восьмого месяца назначена свадьба четвёртой сяоцзе из цзуцзя. Завтра вторая фужэнь из цзуцзя специально приедет с приглашением и хочет попросить вас вернуться домой на несколько дней.
Гу Цзиньчао взяла письмо и внимательно прочитала его. Писала Сюй Цзиньи. Она сообщала о повседневных делах: о том, как Гу Си учится рукоделию, или о том, какую статью написал отец. В конце упоминалось, что Гу Лань слегла и уже несколько месяцев не встаёт с постели. Болезнь её была странной: её постоянно тошнило, но вырвать она ничем не могла… Лаофужэнь, опасаясь, что это заразное поветрие, поселила её в отдельном дворе и запретила кому-либо её навещать.
Также Сюй Цзиньи наказывала Цзиньчао привезти по возвращении побольше укрепляющих средств, чтобы поддержать здоровье Гу Лань, так как в последнее время та сильно исхудала.
Гу Цзиньчао, до этого опиравшаяся на большую подушку, дочитав письмо, немедленно выпрямилась.
Слова Сюй Цзиньи были полны глубокого смысла… Она хотела сказать, что Гу Лань забеременела? И тошнота, и просьба о целебных снадобьях — что же это, если не беременность!
Дочитав, Цзиньчао едва не рассмеялась. Она протянула письмо Цинпу, чтобы та сожгла его, и распорядилась:
— Тун-мамо, ступай и всё подготовь, завтра приедет вторая фужэнь. Что касается подарка на свадьбу Гу Лянь, с этим пока не спеши.
Раз вторая фужэнь приедет лично, значит, приглашение предназначено для всей семьи Чэнь. Чэнь-лаофужэнь вряд ли поедет сама, но подарок обязательно отправит. Цзиньчао решила дождаться, когда подарок поднесёт Чэнь-лаофужэнь, и уже потом определиться со своим, чтобы не нарушить иерархию.
Подумав, Цзиньчао добавила:
— Да, в моей кладовой есть сорокалетний корень женьшеня. Найди его и хорошенько упакуй, а ещё прикупи лекарств вроде гастродии и кордицепса. Когда я соберусь в цзуцзя, возьму их с собой.
Тун-мамо растерянно спросила:
— Фужэнь, неужели вы хотите преподнести гастродию и кордицепс в качестве свадебного дара?
Цзиньчао с улыбкой ответила:
— Вовсе нет. Это для поправки здоровья Лань-цзе-эр. — Помолчав, она добавила тихим голосом: — Похоже, у неё радость1…
Тун-мамо знала о том, как два месяца назад тайное свидание Гу Лань и Яо Вэньсю было раскрыто. Лицо момо слегка изменилось, и она прошептала:
— Четвёртая сяоцзе вот-вот выйдет замуж в семью Яо, и в это время у третьей сяоцзе обнаруживается беременность. Даже если её потом введут в дом как инян, сроки рождения ребёнка никак не совпадут… Это же позор на всю семью Гу!
Цзиньчао покачала головой:
— Если бы Фэн-ши действительно пеклась о чести, разве стала бы она выдавать и Гу Лянь, и Гу Лань за Яо Вэньсю? Просто ей жаль упускать законного сына гэлао. К тому же… трудно сказать, позволит ли она этому ребёнку Гу Лань появиться на свет.
Фэн-ши объявила всем, что у Гу Лань заразное поветрие — под этим предлогом она могла бы даже убить её саму, не говоря уже о плоти в её чреве. И не только Фэн-ши, но и вторая фужэнь не допустит, чтобы этот ребёнок выжил. Для них это дитя — словно нечисть какая-то. Если он благополучно родится, как объяснить это окружающим? Это станет явным доказательством непотребной связи Яо Вэньсю и Гу Лань…
А если он всё же родится, то будет постоянно мельтешить перед глазами Гу Лянь, и та наверняка возненавидит его. С её характером она вполне способна в порыве гнева собственноручно задушить младенца.
Если бы Гу Лань действительно вышла замуж за старшего гунцзы семьи Му, разве пришла бы она к такому финалу? Даже если бы она вышла за сына Чжао-цзюйжэня, с которым когда-то обсуждался брак, её жизнь текла бы гладко. В душе Гу Цзиньчао ощутила мимолётную грусть: ей даже не пришлось ничего предпринимать, Гу Лань сама загнала себя в тупик.
Теперь, когда рядом нет Сун-инян, которая строила бы для неё планы, её будущее будет безрадостным.
Тун-мамо поклонилась и вышла, а снаружи маленькая служанка доложила, что вернулся Чэнь-сань-е.
Когда Чэнь Яньюнь вошёл, служанки одна за другой покинули комнату. Цзиньчао сама поднесла ему чашку охлаждённого отвара из сушёных слив:
— Сегодня очень жарко, выпейте сначала этого отвара, я приготовила его ещё утром.
Чэнь Яньюнь послушно отхлебнул… Вкус у напитка был необычайно сладким. Он ничего не сказал и, не подав виду, осушил чашку, после чего вернул ей нефритовый сосуд.
— Хм… Весьма неплохо.
Цзиньчао велела служанке унести посуду и заговорила о свадьбе Гу Лянь:
— Мне нужно будет вернуться в цзуцзя примерно на полмесяца. Я давно не видела отца и сестру, к тому же И-цзе-эр скоро предстоит обряд цзицзи, нужно помочь ей с приготовлениями.
— На полмесяца? — переспросил он.
Цзиньчао кивнула:
— Завтра приедет вторая бяоцзуму, тогда я отведу её засвидетельствовать почтение матушке и всё ей объясню.
Чэнь-сань-е долго хранил молчание. Цзиньчао подняла голову и обнаружила, что он пристально смотрит на неё.
Тогда она спросила:
— Что случилось? Вы считаете, что это слишком долго?..
Чэнь Яньюнь покачал головой:
— Ничего, пусть будет так, как ты желаешь. — И он первым ушёл в умывальню.
Цзиньчао некоторое время читала «И цзин». Вскоре Чэнь-сань-е вышел после купания, принеся с собой чистый аромат мыла.
Цзиньчао закрыла книгу, задула лампу и только тогда, затворив решётчатые двери, подошла к постели. Он уже лежал, укрывшись тонким одеялом.
Цзиньчао легла рядом и едва успела закрыть глаза, как её притянули в тёплые объятия.
Её тело снова на мгновение напряглось, но, почувствовав знакомый запах Чэнь-сань-е, она быстро расслабилась.
Чэнь Яньюнь положил подбородок ей на макушку. В его руках она казалась совсем маленькой. Полмесяца — это действительно слишком долго… Он медленно поглаживал длинные волосы Цзиньчао и негромко произнёс:
— Сегодня днём в павильоне Цзеиньдянь, когда ты уснула… я, кажется, кое-что сделал.
Внутри алого полога его низкий голос звучал невероятно притягательно.
Цзиньчао почувствовала, как горят её уши, и, тихо отозвавшись, спросила:
— И что же вы сделали?
Чэнь-сань-е усмехнулся:
— Это оскорбляет чистоту врат Будды, поэтому я лишь начал и не стал продолжать… Но сейчас мне хочется довести дело до конца.
Его рука, обнимавшая её за талию, сжалась крепче. Цзиньчао поняла, о чём он говорит, и её тело окончательно обмякло. Вспоминая их прошлые встречи, она невольно хотела отстраниться, но в теле не было ни капли сил.
Однако рассудок подсказывал ей, что она должна быть к нему добрее…
Когда он перевернулся и навис над ней, Гу Цзиньчао прикусила губу и сама обвила руками его шею.
Чэнь-сань-е пристально смотрел на неё сверху вниз, его взгляд был очень глубоким. Цзиньчао, решив идти до конца, потянулась к нему и поцеловала в губы.
Он тут же прижал её за затылок, отвечая на поцелуй.
Когда они, тяжело дыша, оторвались друг от друга, он прошептал ей на ухо:
— Цзиньчао, иди сюда… — Он потянул её руку вниз. Цзиньчао коснулась его бедра и почувствовала, как сильно напряжены его мышцы. Его среднее платье было наполовину распахнуто, открывая крепкую грудь…
От прикосновения кончиков её пальцев ей показалось, что всё её тело охватил жар.
И вскоре их обоих захлестнуло это чувство…
На следующее утро она проснулась, когда уже наступил час чэнь (7:00–9:00).
Цзиньчао всё ещё чувствовала некоторую тяжесть в голове — прошлую ночь она провела почти без сна. Чэнь-сань-е же поднялся спозаранку и ушёл в Императорский кабинет.
Она не удержалась от упрёка в адрес Цайфу:
— Я же говорила: как только сань-е встанет, ты должна разбудить меня.
Разве это дело — мужу уже пора вставать, а она всё ещё нежится в постели? Чэнь-сань-е обходился без слуг, делал всё сам, и ей было неловко, что она живёт с ним в одной комнате, но не помогает.
Цайфу ответила с некоторой обидой:
— Сань-лао-е приказал: не сметь вас будить. В прошлый раз, когда я разбудила вас, сань-лао-е по возвращении специально вызвал меня и отчитал…
Гу Цзиньчао оставалось только смириться. В конце концов, она не опоздала к началу часа чжэнь (8:00), чтобы засвидетельствовать почтение Чэнь-лаофужэнь. Чэнь-сань-е очень оберегал её, проявляя внимание к малейшим деталям, и если бы она стала отказываться от такой заботы, то побоялась бы ранить его добрые намерения.
Вскоре служанки внесли горячую воду и завтрак.
Съев чашку каши из бобов мунг и пару паровых булочек с бобовой пастой, Цзиньчао отправилась в Таньшаньюань. Чэнь-лаофужэнь в это время присматривала за тем, как Чэнь Сюаньсинь упражняется в каллиграфии.
Чэнь Сюаньсинь при виде неё был, как всегда, вежлив и учтив. Почтительно поприветствовав её словом «матушка», он снова склонился над столом.
Чэнь-лаофужэнь сказала ей:
— Пусть он и не так умен, как Сюаньцин, но хотя бы прилежен. Куда лучше своего шестого дяди.
- Радость (有喜, yǒu xǐ) — эвфемизм, означающий беременность. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
