Чу Тан лишь усмехнулась:
— Можно действовать, даже ничего не зная. Достаточно знать тех, кто к этому причастен.
Линлун взволнованно спросила:
— И что же нам делать?
Но Чу Тан ничего больше не сказала, лишь подперла подбородок рукой:
— Мне нужно хорошенько подумать.
Тускло горели огни. Суета дня в Саду Чуэнь подошла к концу. Поужинав и совершив омовение, Чу Чжао уселась за стол, пока маленькая служанка окуривала благовониями её волосы.
Вошла А-Лэ:
— Сяо Де, я сама закончу.
Девчушка отозвалась: «Слушаюсь». Чу Чжао взяла со стола тарелку со сладостями:
— Возьми, раздели с подружками.
Малышка радостно ответила и, прижимая к себе тарелку, вышла.
— Сяоцзе, — лицо А-Лэ омрачилось. — А-Лэ ни на что не годна. Мне не удалось разузнать, о чём именно шицзы сговаривался с ланцзюнем и фужэнь.
Чу Чжао похлопала её по руке:
— Твоей вины в этом нет, не тревожься.
А-Лэ безнадёжно вздохнула:
— Как же не тревожиться? Это наверняка обернётся против вас, сяоцзе, а мы даже не знаем, как на это ответить.
Чу Чжао улыбнулась и подмигнула:
— Веришь ли ты, что найдётся тот, кто ответит за меня?
А-Лэ, разумеется, верила словам сяоцзе.
— Кто же это? — полюбопытствовала она. — Когда вы успели всё устроить? Неужели в этом доме, кроме меня, есть ещё кто-то, кто желает вам добра?
Чу Чжао усмехнулась:
— Порой помочь могут и те, кто желает тебе зла.
А-Лэ догадалась:
— Вы имеете в виду, что найдутся те, кто не захочет вашего благополучия и предпримет нечто такое, что в итоге окажется вам на руку?
Чу Чжао с улыбкой кивнула:
— А-Лэ очень смышлёная.
А-Лэ вздохнула:
— Какая уж тут сметливость, просто людские сердца полны коварства. Сяоцзе, не забывайте, я ведь с четырёх-пяти лет промышляла воровством и обманом. Я тоже не из добрых людей.
Если бы не цзянцзюнь и сяоцзе, которые все эти годы сдерживали её, кто знает, во что бы она превратилась.
Чу Чжао протянула руки и взяла лицо А-Лэ в ладони:
— У А-Лэ доброе сердце. Она может притворяться дурным человеком, но на дурные поступки не способна.
А-Лэ улыбнулась и убрала руки Чу Чжао от своего лица:
— Сяоцзе, хватит хвалить меня. Лучше скажите, что мне ещё нужно сделать?
— На тебе лежит самая важная роль, — произнесла Чу Чжао. — От тебя зависит успех всего дела.
А-Лэ поспешно придвинулась ближе. При свете лампы две девушки шёпотом обсуждали, как преодолеть нависший кризис и как использовать злые помыслы других для достижения собственных целей. В полумраке комнаты их лица подернулись мягкой желтизной.
Далеко от столицы под покровом ночи взметнувшееся пламя озарило подножие горы так ярко, словно настал день.
Гулкие крики и плач взмывали к самому небу.
Множество теней металось в ночи: одни — в самом пекле, другие — снаружи.
Огонь пожирал всё на своём пути. Вода, которую лили на него, не помогала, а лишь ещё сильнее злила пламя. Пожар разгорался с новой силой, свирепо лизнув тех, кто пытался прорваться внутрь.
Тот человек не отступил. Укрывшись мокрым одеялом, он бежал сквозь огонь, пытаясь спасти людей. Их было слишком много, повсюду раздавались вопли.
Он схватил одного, потянул — и рука отвалилась. Обгоревший человек прилип к земле; размахивая другой рукой, он продолжал истошно кричать.
Им уже было не выбраться отсюда.
Мокрое хлопковое одеяло на его плечах постепенно высохло и словно ощетинилось.
Оно больше не защищало его, а, подобно пожару, стремилось удержать, превратить в пепел и обугленную плоть.
Глядя на мечущиеся тени и слушая несмолкающий плач, он в конце концов тоже издал истошный крик боли. Терпя ожоги, он выхватил из огня потерявшего сознание ребёнка и, прижав его к груди, бросился наружу.
Поодаль от пожара стеной стояли люди. Жар был таким сильным, что казалось, стоящие здесь вот-вот займутся сами, но опасаться было нечего: траву и постройки вокруг сровняли с землёй, даже слой почвы едва ли не содрали. Без пищи для огня долетающие искры гасли, не успев ничего поджечь.
Услышав донесшийся из огня крик, те, кто до этого молча наблюдал, изменились в лице.
— Быстрее, спасайте гунцзы! — управляющий в одеяниях из узорчатого шёлка исказился в лице. — Если с гунцзы что-то случится, никто из вас в живых не останется!
Бежать в огонь — верная смерть, остаться здесь — тоже. Но если погибнуть там, семья и дети могли рассчитывать на помощь. Сцепив зубы, толпа бросилась в пламя: пусть даже придётся кататься по земле, сбивая огонь собственными телами, но гунцзы нужно было спасти.
Но не успели они войти в огонь, как из него выбежала тень и рухнула на землю. Человек стал кататься, и от его горящих одежд посыпались искры.
— Гунцзы!
Все обрадовались, принялись хлопать по нему метлами и обливать водой. Огонь быстро потушили.
Одежда на гунцзы сгорела дотла, обнажив бледную спину и плечи, покрытые волдырями от ожогов.
Лицо его не пострадало, но он крепко зажмурил глаза и, сжавшись в комок на земле, зашелся в хриплом надрывном кашле.
— Гунцзы Яньлай! — управляющий подбежал к нему и взволнованно крикнул: — Лекаря сюда, живей!
Лекарь, ждавший неподалёку, подскочил и перевернул скорчившегося Яньлай-гунцзы. Только тогда все увидели, что тот прижимает к себе ребёнка лет семи-восьми.
— Спасите его… спасите… — хрипел гунцзы между приступами кашля.
Только что эти люди готовы были рискнуть жизнью ради спасения гунцзы, но сейчас никто не послушал его приказа. Все стояли неподвижно, лекарь тоже не шевелился — все смотрели на управляющего.
Лицо управляющего потемнело. Он взглянул на бесчувственного мальчишку и в конце концов кивнул, указывая на стоящего рядом юношу.
— Присмотри за ним, — велел он.
Юноша забрал ребёнка из рук гунцзы. Теперь выходило так, будто спас его именно он.
Гунцзы не стал противиться и, не размыкая глаз, разжал руки.
Юноша с ребёнком на руках поспешно ушёл, громко созывая лекарей — торговый караван рода Се в пути сопровождал не один лекарь.
Оставшийся здесь лекарь принялся осматривать гунцзы. К счастью, кроме ожогов, серьёзных ран не было.
Обеспокоенный управляющий облегчённо вздохнул, а затем произнёс суровым, полным гнева голосом:
— Гунцзы Яньлай, вы натворили дел этой своей пьяной выходкой.
Се Яньлай лежал на земле. Когда ребёнка забрали, он словно лишился последних сил. Он не издал ни звука, даже когда лекарь срезал лохмотья одежды и промывал раны, нанося снадобье.
Услышав упрёки управляющего, он прильнул лицом к земле, приоткрыл глаза и хрипло усмехнулся:
— Чтобы искупить вину, нужна моя жизнь? Что ж, забирайте.
В свете пожара взгляд управляющего смягчился, в голосе прозвучало напускное сострадание:
— Есть провинность, есть и наказание. Но раз есть Третий гунцзы, как же мы можем позволить вам, девятый гунцзы, расстаться с жизнью?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
