Хотя Чжэньнян и понимала, что старшая тётка собирается шагнуть в очень глубокую яму, — всё-таки пока ещё не шагнула.
Ей, конечно, хотелось бы попробовать отговорить её, но, если вспомнить, как та вчера держалась с людьми восьмой ветви, не факт, что та стала бы слушать. А значит, незачем было самой напрашиваться на неприятность.
Да и вообще, на свете ведь бывают люди с удивительной удачей. Для одного дом Сюй — глубокая западня, а для другого, глядишь, и редкая возможность.
Так что из-за того, что может случиться лишь через несколько лет, заранее тревожиться особого смысла не было.
Лучше спокойно наблюдать за переменами и быть готовой ответить, если придётся. А шарахаться от собственной тени, как человек, принявший отблеск на чаше за змею, вовсе ни к чему.
Ночью Чжэньнян думала, что не сможет заснуть, но стоило ей лечь, и она провалилась в тяжёлый, глубокий сон.
С тех пор как она взяла на себя мастерскую, дела хоть и шли у неё живо и толково, но давление было немалое.
Теперь же с Седьмой бабушкой всё было в порядке, и мастерской снова распоряжалась она. К тому же дед тоже вернулся в дело. Значит, всё серьёзное теперь лежало на их плечах, а самой Чжэньнян оставалось только делать тушь и зарабатывать деньги.
Вот что значит, когда забота спала с плеч, и на душе стало легко.
Так она и проспала всю ночь без единого пробуждения. А утром, проснувшись, увидела, что снаружи уже совсем светло.
— Неужели я проспала до полудня? — пробормотала она, вставая.
Сигэ во внешней комнате уже не было, зато откуда-то со двора всё ещё доносился стук деревянной колотушки.
— Это же знак, что пора нести горячую воду… Значит, ещё рано. Тогда почему так светло?
Выйдя за дверь, Чжэньнян поняла, что за ночь выпал густой снег, и весь двор сиял отражённым светом.
Невестка Ду во дворе разжигала жаровню, а рядом Сигэ усердно раздувал огонь. Если угли не размахивать как следует, дымом можно было и задохнуться.
Умывшись, Чжэньнян попрыгала немного, чтобы размять тело, потом вышла в снег, отгребла рукой верхний рыхлый слой у стены, зачерпнула из середины горсть чистого снега, слепила комок и стала его грызть, словно летом лёд.
— Сестра, ты снег ешь! — завопил Сигэ.
Он и сам как-то проделал такое и в награду тогда получил от матери шлепок.
— Ничего страшного. Это снег двенадцатой луны. Его полезно есть, он убивает червяков в животе, — сказала Чжэньнян.
Разумеется, под «червяками» она имела в виду скорее всякую заразу. Что до научного основания… Разве не говорят: «Своевременный снег сулит богатый урожай»? Считалось, что зимний снег очищает землю, убивает вредителей и заразу. Ну, значит, и человеку, наверное, от него вреда не будет.
Вообще-то это ещё дед Ли Чжэнь из её прежней жизни так думал. Всякий раз, когда шёл снег, он непременно хватал горсть и съедал.
И теперь, делая то же самое, Чжэньнян особенно сильно затосковала по тому, другому деду.
Она невольно подняла глаза к небу.
Дедушка, не волнуйся. На этот раз тушь Ли будет передана дальше целиком, без утрат…
— Чжэньнян, что с тобой? — спросила стоявшая рядом невестка Ду, заметив, что лицо у неё вдруг изменилось.
— Да ничего, соринка в глаз попала, — тут же с улыбкой ответила Чжэньнян, отвернулась и взяла метлу, чтобы сметать снег.
Услышав её слова, Сигэ тоже тут же схватил горсть снега и потащил в рот. И в этот самый миг подошла мать и, не говоря лишнего, отвесила ему по затылку:
— Ты что, голодным духом переродился?
— Но сестра тоже ела! — обиженно пожаловался Сигэ.
— Где? Ничего не видела. И не смей прикрываться своей сестрой, как щитом, — сердито сказала Чжао, покосившись на Чжэньнян, которая как ни в чём не бывало уже мела двор.
Сигэ только скорчил жалобную рожицу. Обида у него была прямо до небес: уж теперь-то он точно был невиновен.
Невестка Ду, стоявшая рядом, лишь тихо усмехнулась.
С тех пор как история с тунговым маслом постепенно сходила на нет, и её собственная маленькая вина тоже словно стёрлась. Нельзя же семье вечно жить, дуясь друг на друга.
После завтрака Чжэньнян пошла проводить деда в мастерскую.
Сегодня старик Ли был в новом ватном халате, волосы его были тщательно зачёсаны, на голове — меховая шапка, а в руке — сандаловая трость, которую некоторое время назад Чжэньнян купила для него.
Возвращение в мастерскую и для него было днём совершенно особым.
И в этом наряде он выглядел удивительно бодрым и подтянутым.
Вскоре дед с внучкой вошли в мастерскую.
Те из старых работников, кто ещё помнил прежние времена, при виде старого управляющего Ли тоже заметно разволновались. Среди них немало было людей, которых он когда-то сам вывел в дело.
Так что по дороге все один за другим здоровались с ним.
Потом госпожа Чэнь внесла в книги мастерской ту самую сумму, что прежде была получена от «Хуэйюань». И после этого слухи, ходившие последние дни, сами собой рассеялись.
Затем созвали управляющих, и Седьмая бабушка объявила, что две доли, прежде принадлежавшие восьмой ветви, возвращаются ей обратно. После этого и ту долю, что предназначалась Чжэньнян, также записали на счёт восьмой ветви.
Так у восьмой ветви оказалось уже три доли, а старик Ли снова стал главным управляющим мастерской.
На этом всё окончательно встало на свои места.
Через три дня семья восьмой ветви Ли переехала.
Люди из проезда у ворот тоже пришли помочь, кто чем мог, все навалились сообща и быстро перевезли вещи.
Их дом в родовом поместье стоял как раз между домами седьмой и девятой ветвей. Вход выходил в боковой переулок от улицы Четырёх сокровищ, который звался переулком Чистой воды. Название это пошло от старого колодца: сколько бы ни шёл дождь, вода в нём всегда оставалась прозрачной.
Дом восьмой ветви был самым обычным для Хуэйчжоу: с высокими коньковыми стенами «лошадиная голова»1, а над входом в кладке была вделана кирпичная табличка с каллиграфической надписью «Нефритовая дамба».
Сразу за входом располагался главный зал. По обе стороны от него — восточная и западная боковые комнаты. Если пройти через боковую дверь, открывался внутренний двор-«небесный колодец». Напротив него находился открытый зал. В центре там стояли стол восьми бессмертных и кресла тайши2, а на передней стене висел портрет предков.
За этим залом располагались уже задний зал, главные покои и кабинет.
За задним залом вверх вела деревянная лестница, а наверху располагались комнатки-«гэфан». В обычных семьях именно там жили незамужние дочери, поэтому такие комнаты и называли «девичьи покои».
Ещё дальше начинался задний двор. У седьмой, восьмой и девятой ветвей дворы были соединены калитками, так что вся эта часть усадьбы оказывалась как бы одним общим пространством.
Жить в таком доме было куда просторнее.
Когда всё наконец прибрали и расставили по местам, старик Ли, будучи в особенно приподнятом настроении, собственноручно написал несколько парных надписей и велел приклеить их у дверей в честь новоселья.
Чжэньнян тоже решила внести свою лепту и написала одну пару:
«Весна несёт цветочный аромат — и алеет вся земля,
Дождь питает весенние деревья — и зелень тянется до неба».
На самом деле это была парная надпись-перевёртыш: её можно было читать и прямо, и наоборот. У Чжэньнян была маленькая дурная привычка — раз уж ей выпало переселиться из другого мира, так и хотелось порой «позаимствовать» что-нибудь из прежней жизни.
Жаль только, что в семье не нашлось ни одного настоящего книжника, который бы это оценил. Никто даже не обратил внимания, и Чжэньнян осталась со своей шуткой в одиночестве. Немного скривившись, она уже собралась уходить в задний зал, как в этот момент в дом вошла старшая тётка из семьи Ли, которую привёл привратник Ли Люцзинь.
Ли Люцзинь прежде служил у седьмой ветви. Когда восьмая ветвь перебралась сюда, седьмая выделила супругов Люцзинь им в помощь — главным образом сторожить ворота и встречать гостей.
— Старшая тётушка пришла? Скорее проходите, садитесь, я сейчас позову матушку, — поспешно сказала Чжэньнян, выходя навстречу.
Но в душе уже гадала, зачем та пришла. Недаром говорят: без дела в священный храм не ходят. А старшая тётка, если уж говорить начистоту, на их восьмую ветвь всегда смотрела свысока.
— Не надо, не надо, — торопливо остановила её госпожа Хань, схватив за рукав, когда та уже собиралась позвать мать. — Чжэньнян, не зови её. Я пришла поговорить именно с тобой.
— Со мной? А что за дело, старшая тётушка? — спросила Чжэньнян, и в голове у неё сразу зашевелились подозрения.
Главной целью приезда тётки в родной дом были деньги в долг, и с самого начала она явно поглядывала именно на ту большую сумму, что пришла по торговой сделке. Теперь же, раз она явилась прямо к ней, неужели, не добившись займа у Седьмой бабушки, решила теперь зайти с другой стороны и попробовать через неё?
В конце концов, та сделка состоялась именно благодаря ей, Чжэньнян. В вопросах, связанных с этими деньгами, у неё действительно было некоторое право голоса. Может быть, тётка хочет, чтобы она замолвила за неё словечко?
Она угадала не совсем, но и не слишком ошиблась.
Услышав вопрос, госпожа Хань чуть понизила голос и сказала:
— Чжэньнян, старшая тётя хочет с тобой договориться. Дай мне пока в долг часть тех денег мастерской. Вот пройдёт в следующем году торговля шёлком-сырцом, и я тебе всё верну. Ну как?
Чжэньнян даже рассмеялась.
Она-то думала, тётка станет просить, чтобы она поговорила за неё с Седьмой бабушкой, а та, оказывается, пришла просить деньги напрямую.
— Старшая тётушка, вы слишком высокого мнения обо мне, — сказала она. — Раньше мастерской действительно распоряжалась я. Но теперь, когда с Седьмой бабушкой всё в порядке, естественно, хозяйка там снова она. А уж тем более — речь идёт о такой огромной сумме. Как я могу сама решать подобное? Старшая тётушка, вы, право, шутите.
— Вот уж нет, — тут же возразила госпожа Хань. — Неужели, по-твоему, я с утра пораньше примчалась сюда шутки шутить? Я слышала, что после Нового года твоя Седьмая бабушка собирается отправить тебя в Нанкин. Те деньги как раз хотят дать тебе на открытие тушечной лавки. Значит, в твоих руках будет право распоряжения. А я так думаю, что лавка всё равно не откроется в один день. Так не лучше ли сначала одолжить эти деньги мне? К сроку я непременно верну.
На этих словах Чжэньнян на миг застыла.
Седьмая госпожа собирается отправить её в Нанкин открывать тушечную лавку?
Конечно, она и сама понимала: если семья Ли хочет расти, ей придётся выходить наружу. И дорога в Нанкин была неизбежной. Но вот что это дело доверят именно ей — об этом она не думала.
— С какой это стати? — раздался вдруг голос Чжао, выходившей из заднего зала. Услышав последние слова, она тут же вскипела. — Почему это Седьмая тётушка решила отправить Чжэньнян в Нанкин? Она ведь девушка! То, что она и так в Хуэйчжоу ведёт дела и выбилась вперёд, уже заставляет людей косо на неё смотреть. А если она ещё и в Нанкин поедет — что тогда? Ей потом замуж вообще не выходить?
— Чего ты на меня кричишь? — тут же вскинулась госпожа Хань. — Не я же её в Нанкин отправляю!
Да и, если говорить откровенно, ей самой было бы куда выгоднее, чтобы Чжэньнян туда не поехала, тогда деньги пока лежали бы без движения, и у её матери не осталось бы удобного предлога отказать ей в займе.
А теперь мать прикрылась делом о будущей лавке в Нанкине и этим сразу заткнула все просьбы.
— Хватит уже шуметь, — вмешалась подошедшая следом бабушка. — Об этом деле Седьмая невестка уже говорила и со мной, и с дедом Чжэньнян. Мы согласились.
— Матушка, да как же это можно? — с тревогой сказала Чжао. — Нанкин — место чужое. Если Чжэньнян поедет туда одна, никого не зная, как мне не волноваться?
— Кто сказал, что она поедет одна? — спокойно ответила бабушка. — Раз мастерская открывает там лавку, значит, и людей от мастерской пошлют вместе с ней. К тому же в Нанкине ведь ещё есть ветвь Цзинмина. Неужели совсем некому будет приглядеть?
Сказав это, она вздохнула и заговорила уже мягче, но весомее:
— Да и сама Чжэньнян не такая, как прочие девушки. На ней до сих пор висит дурная молва о «несчастье для мужа», да ещё и семья Тянь когда-то разорвала помолвку. А в нашем Хуэйчжоу люди слишком уж держатся за женскую репутацию и доброе имя. Пусть какая-нибудь хозяйка дома и увидит, что Чжэньнян умна и способна, — может, кто всё же решится посвата́ть её? Вот уже два года прошло. С тех пор как была та история с семьёй Тянь, разве хоть одна сваха переступила наш порог? Если оставить Чжэньнян в Хуэйчжоу, боюсь, надежды на замужество у неё будет всё меньше и меньше. А вот Нанкин — место большое, просторное, с иным размахом. Неужели там не найдётся ни одной хозяйки, которая сумеет разглядеть, чего стоит наша Чжэньнян?
В голосе бабушки слышалось даже какое-то упрямое недовольство судьбой.
Чжэньнян, стоя рядом, слушала всё это с довольно странным чувством.
Похоже было на то, будто её прямо-таки спешат выдать замуж любой ценой.
Бабушка между тем продолжала:
— А если уж говорить дальше, так и не в одном замужестве дело. Есть оно или нет, для Чжэньнян важнее другое: у неё есть ремесло, есть талант к торговле. Было бы жаль, если всё это пропадёт впустую. Лучше уж дать ей попробовать, дать сделать своё дело, создать собственную судьбу. У детей и внуков своё счастье. Давайте же просто дадим ей простор.
Она снова вздохнула.
И Чжэньнян хорошо понимала, что эти слова — на самом деле мысли деда.
— Проклятая семья Тянь, — сквозь зубы выругалась Чжао.
Но после сказанного свекровью она, по сути, уже смирилась с тем, что поездка в Нанкин решена.
В этот момент из комнаты вышел и дед Ли.
— Чжэньнян, это дело твоя Седьмая бабушка обсуждала с нами заранее. Мы собирались спросить и твоё мнение через пару дней. Но раз уж всё раскрылось сейчас, скажи сама, что ты думаешь.
— Я, разумеется, послушаюсь распоряжения дедушки и Седьмой бабушки, — без колебаний ответила Чжэньнян.
Для неё самой этот путь был совсем неплох.
— Так что ты скажешь насчёт моего дела? — тут же снова вмешалась госпожа Хань, увидев, что люди восьмой ветви увлеклись своим разговором и словно забыли о ней.
Чжэньнян после недолгого молчания всё-таки сказала:
— Старшая тётушка, я думаю, к покупке земли вам надо подойти очень осторожно. Земля — это основа государства, и всё, что связано с землёй, всегда было делом самым чувствительным. У семьи Сюй сильная опора: даже если что-то случится, они, может быть, и устоят. Но мы — всего лишь торговый дом. Скажу грубо: если двор захочет пустить нож, то мы будем мясом на разделочной доске. Так что здесь и правда нужно быть очень осмотрительной.
— Иными словами, просто не хочешь давать в долг, вот и ищешь оправдания, — тут же помрачнела госпожа Хань.
Больше она не сказала ни слова, только зло дёрнула лицом, развернулась и ушла.
Чжэньнян лишь пожала плечами.
Хочет слушать — пусть слушает.
Не хочет — её не заставишь.
- Стена «лошадиная голова» (马头墙 / mǎtóuqiáng) – характерная для хуэйчжоуской архитектуры высокая ступенчатая противопожарная стена по краю крыши. Края крыши (фронтона) возвышаются над кровлей ступенями, а их концы изящно загибаются вверх, напоминая силуэт лошадиной головы. Смотр. ниже.
↩︎ - Кресло тайши (太师椅 / tàishīyǐ) – массивное парадное кресло классического китайского типа, символ почтенного и высокого положения. Появилось в эпоху династии Сун. Это единственный вид мебели в Китае, названный в честь официальной чиновничьей должности (тайши). В богатых домах и официальных залах эти кресла всегда ставили парами для приема самых уважаемых гостей, демонстрации богатства и строгого соблюдения этикета.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Спасибо за иллюстрированные комментарии и за перевод