Когда он вернулся, Цзиньчао уже убаюкала Чансо.
Она и сама прикрыла глаза, привалившись к кроватке; должно быть, уже успела умыться, и чёрные пряди были лишь небрежно собраны в пучок. На ней не было никаких украшений — обычно она считала себя слишком молодой, чтобы внушать почтение окружающим, а потому всегда носила то, что её старило. Теперь же, без всяких белил и румян, она казалась почти ребёнком.
Пухлые щёки порозовели и словно светились мягким пушком.
Он не стал её звать и тихо присел рядом. Подумав, что спать в такой позе ей будет неудобно, он осторожно взял её на руки и устроил так, чтобы она уткнулась в него. На её лице отпечаталось несколько красных полос, спала она глубоко. Чэнь Яньюнь долго и молча смотрел на неё.
Когда Гу Цзиньчао проснулась, она почувствовала, что её укладывают на кровать. Стоило ей занять устойчивое положение, как обнимавшие её руки отстранились. Должно быть, Чэнь-сань-е вернулся… С трудом разлепив веки, она вспомнила, что только что усыпила сына, и поспешно схватила мужа за уходившую руку:
— Чансо…
— Он крепко спит, всё хорошо, — мягко произнёс Чэнь-сань-е.
Только тогда Цзиньчао окончательно пришла в себя и потянула Чэнь-сань-е за собой, прося его сесть:
— Вы сегодня говорили с Чжэн-гогуном… это ведь из-за Чжан Цзюляня?
Чэнь-сань-е отозвался коротким «угу». Цзиньчао только хотела расспросить подробнее, но он поднялся:
— Сначала я умоюсь, а потом вернусь.
Цзиньчао пришлось проглотить готовые сорваться вопросы; она позвала прислужницу, чтобы та принесла горячей воды.
Когда Чэнь-сань-е закончил приготовления ко сну, он увидел, что она всё ещё сидит, дожидаясь его. Хоть она и смертельно хотела спать, но из последних сил старалась бодрствовать, делая вид, что читает книгу, хотя глаза её то и дело слипались. Заметив его приближение, она закрыла книгу. Чэнь-сань-е лёг рядом, собираясь уснуть, но она схватила его за руку.
— Я ещё должна вас спросить… велики ли шансы на успех в деле против Чжан Цзюляня?
Прислужница на цыпочках подошла к лампе, задула огонь и вышла. В темноте Цзиньчао почти ничего не видела, лишь угадывала очертания его профиля.
С закрытыми глазами он безошибочно протянул руку и прижал её голову к подушке:
— Всё, тебе пора спать, раз так клонит в сон.
Гу Цзиньчао ткнулась лбом в его грудь. Почувствовав досаду и смущение, она крепко ущипнула его за большую ладонь — ей казалось, что Чэнь-сань-е снова, как и раньше, начинает что-то от неё скрывать. Но он никак не отреагировал на эту попытку причинить боль. Он продолжал лежать с закрытыми глазами, словно говоря: «Я сплю, делай что хочешь».
Тогда Цзиньчао просто всем телом прильнула к нему:
— Чэнь Яньюнь, я не усну, пока во всём не разберусь.
Он открыл глаза и вздохнул — Цзиньчао называла его по имени только в такие моменты. Ему ничего не оставалось, кроме как повернуться на бок и заключить её в объятия:
— Хорошо, спрашивай… Но не обещаю, что отвечу.
— Вы уже всё распланировали? Чжэн-гогун должен вам помочь? Неужели в конце концов дойдёт до открытого столкновения?
Чжэн-гогун занимал важный пост в Цзоцзюнь дудуфу, и под его началом были личные отряды. Цзиньчао догадывалась: Чэнь-сань-е обратился к нему именно потому, что предвидел необходимость пустить в ход военную силу. А это дело нешуточное! Малейшая оплошность, и жизни не сносить.
Чэнь-сань-е смотрел на неё в темноте. Он медленно погладил её по волосам, не желая лгать:
— В случае необходимости мы прибегнем к оружию.
— Неужели это неизбежно? Можно ли этого как-то избежать?..
Гу Цзиньчао прекрасно понимала: раз дело коснулось военной силы, значит, пойдёт борьба не на жизнь, а на смерть.
Чэнь-сань-е лишь тихо ответил:
— Не мне это решать.
Она подумала, что так оно и есть, и не стоило об этом спрашивать. Она знала, что в подобных делах любая неудача ведёт к полному краху, и здесь не место бабьему милосердию. Гу Цзиньчао сжала его руку и помедлила:
— Если это слишком опасно, вы могли бы просто позаботиться о собственной безопасности…
Чэнь-сань-е с улыбкой покачал головой:
— Цзиньчао, если бы ты поймала тигра, и тигр сказал бы тебе: «Отпусти меня обратно в лес, и я забуду старое и не причиню тебе вреда», ты бы поверила ему?
Разумеется, она бы не поверила. Чжан Цзюлянь тоже не поверит, да и Чэнь-сань-е не отступит.
В глубине души Цзиньчао всё ещё теплилась слабая надежда.
Он велел ей лечь поудобнее. В ночной тишине Цзиньчао слышала только его мягкий и глубокий голос:
— Цзиньчао, ты говорила, что предвидела мою смерть. Расскажи мне теперь, как это было…
Гу Цзиньчао объяснила, что в прошлом помогала Е Сяню с дворцовым переворотом и тогда упомянула, что Чэнь-сань-е может погибнуть. Но те события уже изменились, и теперь она ничем не могла ему помочь. Было даже смешно: когда-то она смогла помочь Е Сяню, а теперь, когда действительно хотела помочь Чэнь-сань-е, оказалась бессильна.
Гу Цзиньчао вымученно улыбнулась:
— Вы тоже боитесь смерти?
— Конечно боюсь, — он тоже рассмеялся. — Кто же её не боится? Но я не умру. Мне ещё нужно дождаться, когда ты родишь мне маленькую Цзиньчао, и научить грамоте её старшего брата. Если я не выполню того, о чём ты когда-то просила, ты ведь затаишь на меня обиду.
После этих слов Цзиньчао немного успокоилась. Раз он шутит, значит, всё не так страшно, как она себе вообразила…
Чэнь-сань-е крепче обхватил её за талию и вздохнул:
— Всё… даже если ты не собираешься спать, я должен отдохнуть, завтра мне идти на утреннюю аудиенцию.
Цзиньчао стало неловко — она и вправду мешала ему отдыхать.
— Спите же, — она прильнула к нему и больше не шевелилась.
Когда она уснула, Чэнь-сань-е открыл глаза и стал молча смотреть на неё.
Он боялся, что если захочет взглянуть на неё снова, то уже никогда не сможет этого сделать.
Его тщательно проработанный план вот-вот должен был прийти в действие. Если в нём окажется хоть один изъян, то развеять прах по ветру будет самым лёгким наказанием.
Оставалось только ждать.
Чжу Цзюньань надел тонкую куртку, а поверх неё — официальное платье для аудиенций. Жара наступила рано, так что в такой одежде не было холодно.
Сидел он высоко, и лица всех гражданских и военных чиновников были перед ним как на ладони. Командующий Цзиньи-вэй как-то учил его: «Смотрите: те, кто задирает голову, глядя на вас, наверняка получили повышение меньше трёх лет назад. Те же, кто стоит, понурившись, служат уже больше пяти лет. Самые же высокопоставленные смотрят прямо перед собой, сохраняя достоинство и спокойствие…»
Взглянув на них сейчас, он понял, что это чистая правда.
К примеру, недавно назначенные шилан и помощники судей держали головы прямо. А вот такие люди, как советник Хэ Вэньсинь или глава академии Гао Цзань, не сводили глаз с золотых кирпичей пола. И что они там только нашли? Неужели смотрели на собственные отражения в блестящем до блеска камне? Тогда почему бы им не смотреться в зеркало дома, зачем приходить на аудиенцию?
А те, подобные Чжан Цзюляню или Чэнь Яньюню, смотрели только вперёд. Кто бы ни выступал с докладом за их спинами, они и бровью не вели.
Е Сянь, стоявший в самом конце, вёл себя ещё более вызывающе. Он умудрялся дремать прямо стоя. Тайфэй как-то говорила, что он совершенно не соблюдает приличий, и она была права.
Чжу Цзюньань понимал, почему тот спит: дела при дворе были на редкость скучными. Все вокруг коротали время, разглядывая «серебро» на золотых кирпичах — как тут не задремать?
Когда доклады закончились, распорядитель уже приготовился объявить об окончании церемонии.
Однако в этот момент вперёд вышел заместитель министерства налогов Ли Ин:
— У подданного есть доклад.
Его голос гулким эхом разнёсся по залу. Чжан Цзюлянь и Чэнь Яньюнь по-прежнему не шевелились.
Чжу Цзюньань жестом велел распорядителю передать, чтобы тот продолжал.
Ли Ин начал медленно:
— Ваш подданный обвиняет соляного уполномоченного Хэцзяня в похищении мирных дочерей и убийствах. Позже, боясь разоблачения, он оклеветал доброе имя Лю-дажэня. Не хватит и всех бамбуковых планок, чтобы описать его злодеяния!1 Если оставить его на свободе, это будет вопиющей несправедливостью!
Голос Ли Ина звучал твёрдо, и в пустом зале его слова отдавались подобно ударам колокола.
Все, кто до этого разглядывал пол, разом подняли головы; на лицах сановников отразилось крайнее изумление.
Этот Ли Ин… неужели он жить устал? Все это случилось несколько месяцев назад, к чему ворошить старое сейчас? Неужели он не боится, что Чжан Цзюлянь придёт в ярость и расправится с ним?
Если это порыв чувств, то слишком уж безрассудный.
Чжан Цзюлянь весь напрягся и плотно сжал губы. Он искоса взглянул на Чэнь Яньюня. Ли Ин был человеком из его ведомства.
Чэнь Яньюнь, казалось, и сам не понимал, что происходит, и лишь нахмурился. Взглядом он показал Чжан Цзюляню, что не имеет к этому отношения.
Чжу Цзюньаню стало любопытно:
— Ли-айцин. Вы не служите ни в Синбу, ни в Далисы, ни в Дучаюане. С чего бы вам, заместителю министра Министерства налогов, ведающему продовольственным снабжением, вмешиваться в подобные дела?
Ли Ин спокойно ответил:
— Причина, по которой говорю я, в том, что все те, кто занимает эти посты, лишь зря едят свой хлеб, и никто не осмеливается сказать правду! Никто не решается навести порядок. Сегодня я всё же скажу: я не только подаю жалобу на Чжоу Хушэна, но и обвиняю министра Синбу Хэ Вэньсиня, главу Далисы Хэ Интана, левого и правого главных цензоров Дучаюаня… и прочих, каждого по отдельности! Они знали и молчали, покрывали и потворствовали преступнику, становясь соучастниками! Я также обвиняю нынешнего первого министра Кабинета Чжан Цзюляня в том, что он вместе с главой Далисы Хэ Интаном сфабриковал дело о растрате Лю Синьюня, дабы выгородить Чжоу Хушэна и лишить Лю-дажэня всякой надежды на спасение!
— Чжан-дажэнь долгие годы помогал императору, и заслуги его несомненны, однако ныне его слава затмила величие государя, он погряз в интригах и кумовстве! С таким грузом прегрешений разве может он и дальше служить мудрому правителю!
К концу своей речи он окончательно распалился.
Сначала Чжан Цзюлянь был в ярости, но под конец его веки опустились, и он внешне успокоился.
Не впервой было слышать подобные обвинения, просто раньше их перехватывали до того, как они доходили до ушей императора. В правительстве всегда находились закостенелые учёные мужи, пекущиеся о благе страны и народа, готовые выскочить с речами, и такие люди обычно погибали первыми.
Чжу Цзюньань ещё не успел ничего сказать, как вперёд выступили те, чьи имена назвал Ли Ин, — у каждого был готов ответный доклад.
Случившееся было слишком внезапным. Ли Ин озвучил то, о чём многие думали, но не смели сказать. У самых робких уже выступил холодный пот. В зале Хуанцзидянь воцарилась такая тишина, что было слышно, как падает иголка. Однако Чжу Цзюньань лишь махнул рукой тем, кто хотел оправдаться:
— Погодите говорить, я сначала во всём разберусь.
Он повернулся к Ли Ину и спросил:
— Ты утверждаешь, что Лю Синьюнь оклеветан, а Чжоу Хушэнь действительно виновен. Есть ли у тебя доказательства?
Брови Чжан Цзюляня дёрнулись.
— Разумеется, — твёрдо ответил Ли Ин. — Секретный разговор Чжан-дажэня и Хэ-дажэня на эту тему был подслушан, все детали изложены предельно ясно.
Чжу Цзюньань кивнул, не упоминая об обвинениях в адрес остальных:
— Раз у тебя есть доказательства и Чжоу Хушэн действительно виновен, отправляйся и схвати его. Если люди из Далисы или Дучаюаня откажутся тебе подчиняться, я дам тебе в помощь моих воинов из гвардии Цзиньу и Шэньцзиинь!
Он выкрикнул имя доверенного евнуха:
— Найди мне командующих обоих лагерей!
Чиновники из Далисы и Дучаюаня, услышав это, от ужаса потеряли дар речи и поспешно повалились на колени.
- Не хватит и всех бамбуковых планок, чтобы описать злодеяния (罄竹难书, qìng zhú nán shū) — идиома, означающая, что преступлений так много, что для их записи не хватит бамбука. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Как 334 глава могла здесь оказаться?
Поправили, спасибо вам большое!