Тётушка Ван ушла. А бабка Чоу, ответив на вопрос Чжэньнян, больше не стала объяснять, почему она имеет отношение к семье Ло, и при поддержке Эргоу вернулась к себе.
— Чжэньнян, отныне о Чоу-по ты заботься внимательнее, — дед Ли, похоже, понимал, что к чему. Сказав это Чжэньнян, он тоже вышел из комнаты и снова отправился в тушечную мастерскую размышлять над новыми способами улучшения туши Ли.
Ли Цзинфу тоже вышел из дома, вместе с Ли Чжэншэнем он собирался разузнать, что происходит в Шаньси.
Теперь у Ли Чжэншэня была «шкура» тысячника1, и потому путей для получения сведений у него стало больше.
Одна только Чжао всё ещё ничего не понимала. Она поспешно увела Чжэньнян в комнату и тихо спросила:
— Чжэньнян, что это всё значит?
Только тогда Чжэньнян подробно, от начала до конца, рассказала о происхождении бабки Чоу. Пусть сама старуха ничего не объяснила, это не означало, что всё по-прежнему нужно скрывать, просто у неё был такой характер — немногословный. Поэтому и Чжэньнян больше не видела смысла таиться, тем более от собственной матушки.
Услышав, что бабка Чоу на самом деле родная тётка Ло Вэньцяня по отцовской линии, Чжао сразу заволновалась и, всплеснув руками, запричитала:
— Ох, что же это такое! Нельзя больше позволять Чоу-по подметать двор. Я ведь давно говорила, пусть отдыхает, а она всё равно без дела сидеть не может.
Чжао торопливо говорила, одно цеплялось за другое. Затем она снова обратилась к Чжэньнян:
— Чжэньнян, может, нам перевести её сюда, в деревянный дом, чтобы все жили вместе?
Чжэньнян подумала и ответила:
— Думаю, не нужно. Сегодня бабушка Чоу сама вышла вперёд, значит, отныне она будет представлять семью Ло. Ради лица семьи Ло она уже не сможет снова мести двор. А что до того, чтобы жить здесь, в деревянном доме… с её характером она, скорее всего, не привыкнет. Пусть пока остаётся у себя. Я каждый день буду ходить к ней с утренним и вечерним почтением. А как устраивать всё дальше — подождём, пока вернётся Вэньцянь и сам узнает.
Когда она произнесла «пока вернётся Вэньцянь», голос её всё же невольно сделался глухим и терпким. На сердце у неё было смятение, тревога никак не отпускала.
В такие минуты она особенно остро тосковала по телефонам и сети из будущих времён.
— Угу, — Чжао кивнула.
Но тут вдруг спохватилась и уставилась на Чжэньнян:
— Погоди-ка. Я смотрю, ты последнее время и утром, и вечером ходишь к Чоу-по. Значит, ты уже давно знала, кто она такая?
— Не то чтобы давно. Только недавно узнала. Помнишь дело с повторно смешанной тушью из Корё? Метод туши семьи Пань мне как раз бабушка Чоу и показала, — объяснила Чжэньнян.
— А-а, — Чжао кивнула.
И тут ей вспомнилось, как прежде она смутно слышала разговор бабки Чоу с Чжэньнян — что-то об арке целомудрия, ещё о том, обман ли это государя или нет. Только теперь её вдруг осенило: эта родная тётка и была той самой женщиной из семьи Ло, ради которой когда-то возвели арку целомудрия.
А вспомнив сегодняшний приход семьи Ван, Чжао снова ощутила прилив злости. Она хлопнула ладонью по столу:
— Вот уж люди из семьи Ван — дрянь! Кто знает, станут они об этом болтать или нет?
— Даже если станут, ничего страшного, — сказала Чжэньнян. — Я наедине расспрашивала бабушку Чоу. Тогда семья Ло вообще не устраивала по ней траурных обрядов. А когда глава управы подал прошение о возведении арки целомудрия, в нём говорилось только, что она изранила себя, храня верность и честь. Бабушка Чоу сама изуродовала лицо и всю жизнь не выходила замуж — разве это можно не считать сохранением верности? Думаю, в то время семья Ло и Седьмой дед всё это наверняка тоже обдумали.
С тех пор как в прошлый раз Чжэньнян догадалась, кто такая бабка Чоу, она каждый день утром и вечером ходила к ней выразить почтение. Во-первых, потому что бабка Чоу была тёткой Ло Вэньцяня, а во-вторых, из благодарности за то, что та передала ей мастерство.
В обычные дни, когда они разговаривали наедине, Чжэньнян всё же удалось расспросить её о некоторых событиях прошлого.
В те годы, когда прошёл слух, будто бабка Чоу умерла, по правилам, если она погибла, храня верность, её должны были похоронить на кладбище семьи Ван. Но люди семьи Ван упрямо ни словом об этом не обмолвились. А семья Ло, разумеется, была только рада: если Ваны молчат, тем лучше. Поэтому траурные обряды так и не стали проводить. Посторонние же решили, будто семья Ло похоронила её тайно, и в итоге никто ничего не стал выяснять.
Так что, даже если бы всё раскрылось, изуродование лица и пожизненный отказ от замужества всё равно давали ей право на имя женщины, достойной арки целомудрия. Если говорить строго, обманом государя это не считалось. А то, что она, нанеся себе такие раны, не умерла, можно было даже истолковать как волю Неба.
Именно поэтому Седьмой дед семьи Ли в те годы осмелился принять бабку Чоу у себя. Иначе, будь это действительно тяжким преступлением обмана государя, семья Ли не смогла бы взять на себя такую ответственность. Ведь речь шла не об одном человеке — это касалось бы всего рода.
А Чоу-по всё это время не желала возвращаться в семью Ло по двум причинам. Во-первых, тогда младшие родственники семьи Ло слишком глубоко ранили её сердце. Во-вторых, женщина, прежде отличавшаяся приятной внешностью, внезапно лишилась лица и стала похожа не то на человека, не то на призрака. В таком состоянии поневоле захочешь всю жизнь никому не показываться.
Это тоже было обычным человеческим чувством. Поэтому Ло Мэнчжэнь все эти годы и жила под обликом бабки Чоу.
Выслушав Чжэньнян, мать наконец немного успокоилась.
— Эх… теперь остаётся только надеяться, что Вэньцянь вернётся целым и невредимым, — вздохнула она.
— Вернётся, — сказала Чжэньнян и сжала кулак.
Казалось, этим движением она словно пыталась передать силы далёкому Ло Вэньцяню.
…
— Тётушка, так и оставим? У девчонки из семьи Ли судьба и правда жёсткая. Тут ведь не боишься десяти тысяч бед, боишься одной-единственной случайности, — госпожа Ху, поддерживая тётушку Ван, вышла за ворота, но в голосе её всё ещё слышалось явное недовольство.
— Опять ты со своим «не боишься десяти тысяч, боишься одной»… Раз уж выступили люди семьи Ло, мне в конце концов неудобно вмешиваться. Пусть будет так. Амитофо… Да хранит Гуаньинь Вэньцяня и дарует ему благополучное возвращение.
Тётушка Ван сложила ладони вместе и тихо, едва слышно принялась читать молитвы.
— Тётушка, нельзя же так! — госпожа Ху заговорила торопливее. — Что вообще с этой уродливой старухой? С чего это она вдруг выскочила? Тётушка, не дайте себя обмануть. Скажу неприятно, но прямо: если с Вэньцянем всё в порядке и он вернётся — это, конечно, хорошо. А если вдруг случится беда, как тогда считать этот брак с семьёй Ли? Да ещё он теперь связался с какими-то непонятными людьми — каким-то там Третьим дядей из хуэйчжоуской семьи Ло… Они ведь уже не из одной ветви рода. Товарная лавка и денежный дом «Ихоушэн» — всё это Вэньцянь с таким трудом поднял и наладил. Нельзя же позволить каким-то непонятным людям всё это присвоить.
Госпожа Ху говорила всё горячее, но стоило ей поднять голову, как она наткнулась на холодный взгляд тётушки. Она тут же осеклась, поняла, что в спешке сболтнула лишнее.
— Хм… Вот, значит, какие у тебя мысли, — тётушка Ван словно полоснула её взглядом. — А я-то думала, ты и вправду тревожишься, жив Вэньцянь или мёртв.
— Не то чтобы… Я тоже тревожусь за Вэньцяня. Сыфан всю прошлую ночь глаз не сомкнул. Под утро, ещё до рассвета, послал нескольких человек в Шаньси разузнать новости, — смущённо оправдывалась госпожа Ху.
Тётушка Ван всё так же холодно смотрела на неё. Потом, чеканя каждое слово, произнесла:
— Слушай меня внимательно. Девчонка из семьи Ли мне не по душе. Я считаю, что у неё жёсткая судьба, и боюсь, как бы она не погубила Вэньцяня. Но если у тебя в голове именно такие расчёты, то в дела Вэньцяня я отныне больше вмешиваться не стану.
Сказав это, тётушка Ван вздохнула и продолжила:
— Та уродливая старуха сегодня — родная тётка Вэньцяня. Когда-то мы с ней были подругами, что делят носовые платки2. Если уж говорить честно, рядом с ней я всегда была женщиной недалёкой. В те годы она сказала мне одну фразу: «Между людьми нельзя связывать благодеяние до предела, и вражду тоже нельзя связывать до предела». По правде, тогда я не поняла смысла этих слов. Но за эти сорок лет поняла. Если благодеяние доведено до десяти частей, оно становится слишком тяжким — его невозможно отплатить. И тогда оно обращается в обиду, а обида — во вражду. Если же вражду довести до десяти частей, не останется пути к отступлению. А когда нет пути к отступлению, разве это не тупик, ведущий к смерти? Все эти годы эта фраза приносила мне бесконечную пользу. Теперь я дарю её тебе. Запомни: как ни крути, Вэньцянь — твой родной племянник. Сыфан теперь стал главой Хуэйчжоуской купеческой гильдии, со стороны кажется — блеск и слава без края. Но человек, поднявшись на вершину, неизбежно начинает спускаться вниз. Никто не знает, с какими трудностями он столкнётся потом. Вэньцянь всё равно его родной племянник. Пока вражда не доведена до конца, в будущем всё ещё останется дорога. Так что спрячь все свои мысли подальше. Теперь проси только, чтобы Небо сохранило Вэньцяня и вернуло его живым.
— Да, тётушка, — поспешно ответила госпожа Ху.
Увидев лицо тётушки Ван, холодное, словно покрытое инеем, она уже не осмелилась возражать. Ван Сыфан относился к этой тётушке с большим почтением, каждый год забирал её пожить в Нанкине и служил ей почти как родной матери. Если госпожа Ху действительно посмеет ей перечить и из-за этого Ван Сыфан охладеет к жене, хороших дней ей не видать.
Впрочем, если говорить начистоту, всего сказанного тётушкой Ван госпожа Ху по-настоящему так и не поняла.
За разговором они сели в малый паланкин и вместе вернулись в дом Ван.
Тем временем Ли Цзинфу и Ли Чжэншэнь отправились разузнавать новости. Они разделились: Ли Чжэншэнь пошёл к вэйсо3, а Ли Цзинфу — в Хуэйчжоускую купеческую гильдию. Через гильдию проходило множество купеческих обозов, и потому вести там обычно узнавали быстрее.
Но едва Ли Цзинфу вошёл в гильдию, как столкнулся с Ван Сыфаном.
Ли Цзинфу и без того был человеком, привыкшим к грубоватым замашкам игорных домов, а после недавнего визита тётушки Ван и госпожи Ху, устроивших переполох в семье Ли, в животе у него словно огонь горел. Увидев Ван Сыфана, он сказал с кривой усмешкой:
— Ай-я, глава Ван, у вас, верно, дел невпроворот. Сам управляешь делами гильдии, а дома жена, пользуясь вашей силой, ходит людей принуждать помолвку расторгать.
— Что ты этим хочешь сказать? — недовольно спросил Ван Сыфан.
Он и сам ничего не понимал.
— Что хочу сказать — у себя спросите. Откуда мне знать?
Сказав это, Ли Цзинфу больше не стал обращать на него внимания и пошёл искать людей, чтобы расспросить о делах в Шаньси.
Ван Сыфан, полный недоумения, поспешил домой. Едва войдя в дом, он велел позвать госпожу Ху.
— Вы сегодня ходили в дом Ли устраивать скандал?
— Какой ещё скандал? — ответила госпожа Ху. — Просто тётушка считает, что у Ли Чжэньнян жёсткая судьба, и хотела, чтобы семья Ли расторгла эту помолвку. Может, тогда Вэньцянь благополучно вернулся бы.
— Чушь собачья! Жизнь и смерть предопределены судьбой, богатство и знатность зависят от Неба. Разве может какая-то девица решать, жить человеку или умереть? Расскажи мне всё, что сегодня произошло, от начала до конца. И не сваливай всё на тётушку. Без твоих мыслей тут наверняка не обошлось.
Ван Сыфан хорошо знал, что творится в голове у его жены. К тому же сам он занимался торговлей и привык смотреть на дела практично; во всякую судьбу и предопределённость он не верил.
Увидев, что Ван Сыфан рассердился, госпожа Ху подробно рассказала всё как было: и о расторжении помолвки, и о тётке из семьи Ло, и о тех словах, которые тётушка Ван сказала ей напоследок.
Выслушав её, Ван Сыфан надолго погрузился в раздумья. Лишь спустя некоторое время он сказал с необычайно серьёзным лицом:
— Сейчас я скажу две вещи. Запомни их как следует. Первое: о тётке семьи Ло считай, будто ничего не видела. Ни единого слова не должно выйти наружу. Второе: что касается Вэньцяня, все свои лишние мысли убери начисто. В те годы мы не приютили мою младшую сестру и её мужа — на этом родственная привязанность уже оборвалась. Я это понимаю. И ты тоже должна понимать.
Госпожа Ху ещё никогда не видела Ван Сыфана таким строгим и лишь поспешно закивала.
— Кстати, сколько серебра осталось в доме? Пересчитай всё, — увидев, что она кивнула, Ван Сыфан больше не стал развивать прежнюю тему.
— Зачем? — удивилась госпожа Ху.
— Подготовь деньги. Завтра я отнесу их в денежный дом «Ихоушэн» и положу на счёт.
— Что ты такое делаешь? — госпожа Ху снова чуть не подпрыгнула.
Сейчас снаружи повсюду ходили слухи, что хозяин «Ихоушэна», возможно, попал в беду. Все торговцы спешили забирать оттуда деньги. А Сыфан что задумал? Наоборот понести туда вклад?
Ван Сыфан резко сверкнул на неё глазами:
— Я сказал: не вмешивайся.
— Но ты ведь используешь деньги нашей семьи. Как я могу не вмешиваться? — в голосе госпожи Ху прозвучала обида.
— Эх… Тётушка права, — вздохнул Ван Сыфан. — Вражду нельзя доводить до конца. Всегда нужно оставить себе дорогу.
- Тысячник (千户 / qiānhù) – военная должность в традиционной китайской системе, начальник подразделения примерно в тысячу дворов или воинов; здесь подчёркивает официальный статус Ли Чжэншэня и его доступ к сведениям.
↩︎ - Подруги, что делят носовые платки (手帕之交 / shǒupà zhī jiāo) – образное выражение о близкой женской дружбе, доверительных отношениях между женщинами.
↩︎ - Вэйсо (卫所 / wèisuǒ) – военное учреждение гарнизонного типа в системе Мин; местный военный пункт, через который можно было получить сведения о передвижениях войск и приграничных событиях.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
