Цзылин смотрела на Цайфу, её лицо оставалось совершенно спокойным, но в глазах читалась решимость.
— Цайфу-гунян, за все эти годы вторая сяоцзе совершила немало несправедливостей по отношению к старшей сяоцзе… И я, по большей части, тоже в этом участвовала. Кто бы мог подумать, что в такой час именно вы придёте навестить меня, — она усмехнулась, и в этом смехе слышалась горечь. — Будем считать, что наши узы преданности со второй сяоцзе разорваны. Тогда пусть это станет моим последним добрым делом. Передай старшей сяоцзе, чтобы она ни в коем случае больше не помышляла о Чэнь Сюаньцине. Чэнь Сюаньцин совсем не любит старшую сяоцзе, все слова второй сяоцзе были лишь обманом…
Цайфу вздохнула. Редкость, что Цзылин вообще согласилась заговорить об этом. Впрочем, о Чэнь Сюаньцине она уже давно не слышала от хозяйки ни слова. Нынешняя старшая сяоцзе давно изменилась, и то, что её заботило теперь, совсем не походило на прежние увлечения.
Снаружи мужчины, напившись воды, снова принялись громко колотить в двери главных покоев, смеясь и выкрикивая шутки. Байюнь увидела крепко сложенного мужчину лет сорока в ярко-красном халате из ханчжоуского шёлка и шёлкового газа. Он с высоко поднятой головой подошёл к дверям, и от его прищуренного взгляда Байюнь почувствовала лишь отвращение.
Она невольно посетовала:
— Жаль Цзылин-гунян… Неужели ей суждено выйти за такого человека!
Шум снаружи стал ещё громче. Цзылин подошла к решётчатой ширме, взглянула в щель и побледнела. Она поджала губы, её глаза быстро забегали, и вдруг она обернулась к Цайфу:
— Последнее слово: Сун-инян и вторая сяоцзе хотят смерти фужэнь! Вы обязательно должны передать это старшей сяоцзе.
Цайфу вздрогнула и едва не вскочила с табурета:
— Цзылин-гунян, что ты такое говоришь?
Цзылин лишь покачала головой, на её губах заиграла слабая улыбка. Дверь в комнату сотрясалась от ударов, грохот становился всё сильнее. Две момо пытались помешать, но всё было бесполезно. Мужчина лет сорока прокричал грубым голосом:
— Чего стесняться! Рано или поздно всё равно будешь моей, открывай живо!
Байюнь хотела было схватить Цзылин и расспросить, что именно она имела в виду в своём последнем предупреждении, но дверь распахнулась под напором толпы. Две момо поспешно вошли внутрь, загораживая Цзылин, и с заискивающими улыбками заговорили:
— Послушайте, это же не по правилам, ведь должна быть торжественная встреча невесты…
Однако мужчина даже не слушал их. Он шагнул вперёд и потащил Цзылин за собой, требуя, чтобы она шла. Цзылин лишь холодно усмехалась и больше ни разу не взглянула на них.
Цайфу удержала Байюнь, собиравшуюся броситься следом с расспросами, и тихо качнула головой:
— Она больше ничего не скажет.
Когда они вернулись в Цинтунъюань, Цзиньчао практиковалась в каллиграфии в кабинете. Цайфу без утайки, слово в слово, пересказала ей всё — и про усадьбу в переулке Чэньхуай, и то, что поведала Цзылин. Выслушав, Цзиньчао погрузилась в тихие раздумья.
Она и представить не могла, что Цзылин решится рассказать такое Цайфу и остальным.
О деле Чэнь Сюаньцина и говорить не стоило: если бы в этой жизни она продолжала любить его, то была бы прискорбно глупа.
Но что значили последние слова Цзылин?
Она, конечно, знала, что Сун Мяохуа и Гу Лань несовместимы с ними как вода и огонь, но не думала, что они дойдут до желания убить мать! Что заставило их пойти на такое? Ведь это не то же самое, что забить до смерти служанку!
В голове Цзиньчао пронеслось множество догадок. Даже если Сун-инян до крайности ревновала и ненавидела мать, она не должна была жаждать её смерти. Разве что само существование фужэнь мешало тому, что было ей дороже всего… А что могло быть ей дороже, если не Гу Лань?
В прошлой жизни Сун-инян забеременела, и только поэтому спустя полгода после смерти матери её с лёгкостью возвели в статус законной жены. Сейчас же в животе Сун-инян было пусто, к тому же отец из-за проделок Гу Лань не навещал её больше месяца — зачать ребёнка ей было бы непросто. Добиться статуса законной супруги после смерти матери ей было бы почти невозможно. Скорее всего, вместо неё отец взял бы в дом новую жену, и тогда Сун-инян потеряла бы больше, чем приобрела.
Если дело не в получении Гу Лань статуса законной дочери…
Цзиньчао вдруг вспомнила выражение глубокого отвращения и презрения на лице Гу Лань при упоминании да-гунцзы семьи Му. Вспомнила и то, что Гу Лань говорила ей тем вечером… Гу Лань считала, что замужество за Му Чжичжаем погубит её, и потому возненавидела сестру до глубины души.
В голове Цзиньчао мелькнула совершенно нелепая мысль, в которую она сама едва могла поверить. Она поднесла чашку к губам, отхлебнула и поняла, что чай давно остыл. Поставив чашку, она принялась медленно прохаживаться по кабинету.
Байюнь и Цайфу стояли в стороне, переглядываясь. Они не знали, о чём думает Гу Цзиньчао, и не смели прерывать её раздумья.
И чем больше Цзиньчао размышляла, тем более вероятной казалась эта мысль! Хоть она и была абсурдной, это было абсолютно в духе Гу Лань!
Она остановилась и что-то пробормотала себе под нос, после чего подняла голову и посмотрела в окно, где ярко сияло солнце.
Должно быть, так и есть! Гу Лань не хочет выходить за Му Чжичжая, поэтому желает смерти матери. Если фужэнь умрёт, у неё появится предлог не выходить замуж! Когда умирает родитель, необходимо соблюдать траур три года1, и в первый год не подобает справлять свадьбу.
Гу Лань наверняка воспользуется этим как оправданием, чтобы отказаться от брака с Му Чжичжаем!
Пусть это было лишь предположением, оно казалось самым логичным объяснением!
Видя, что старшая сяоцзе хмурится и молчит, Цайфу взглянула на остывший чай. Она неслышно взяла чашку и вышла, чтобы сменить напиток.
— Сяоцзе, я заварила для вас абрикосовый чай, — Цайфу поставила чашку на письменный стол.
Цзиньчао посмотрела на светло-коричневую жидкость и легонько постучала пальцами по столу.
По какой причине Гу Лань и Сун-инян хотят смерти матери — это вопрос второстепенный. Самое важное сейчас… что именно они намерены предпринять?
Цзиньчао спросила Цайфу:
— Цзылин уже покинула Шуньтяньфу?
Цайфу ответила:
— Судя по времени, должна была уже выехать. Если вы, сяоцзе, хотите расспросить её подробнее, можно послать кого-нибудь вдогонку на лошадях…
Цзиньчао покачала головой:
— К управе Баодина ведут три почтовых тракта, не считая коротких путей. Найти их будет трудно…
К тому же, даже если она найдёт Цзылин, та вряд ли скажет что-то ещё.
Байюнь помедлила и негромко произнесла:
— Мне кажется, словам Цзылин-гунян нельзя верить безоговорочно. В конце концов, она всего лишь служанка, к тому же утратившая доверие второй сяоцзе. Если бы вторая сяоцзе и Сун-инян замышляли подобное, как бы они позволили ей это услышать…
Цзиньчао вздохнула:
— Именно поэтому им и можно верить. Если бы Цзылин по-прежнему оставалась преданной служанкой Гу Лань, я бы не посмела доверять её словам. Цзылин никогда не отличалась особым умом, и если бы не её верность, она не продержалась бы подле Гу Лань так долго. Вполне возможно, именно из-за того, что она подслушала этот разговор Гу Лань и Сун-инян, они и решили выдать её замуж в Баодин, чтобы она никогда не смогла вернуться в Яньцзин…
Цзиньчао немного подумала и велела Цайфу позвать Юйчжу. Раны Сюцюй почти затянулись, и эта девчушка снова обрела бодрость дракона и тигра2.
Войдя, она первым делом поклонилась. Цзиньчао спросила, как поживает Сюцюй, и Юйчжу кивнула:
— В эти дни она хорошо ест и пьёт, раны на теле зажили. Хоть она всё ещё немного подавлена, опасности для здоровья больше нет.
Она склонила голову, размышляя, а затем с улыбкой подошла ближе к Цзиньчао:
— Сяоцзе, я каждый день провожу с ней и постоянно рассказываю, какая вы добрая. Давайте лучше оставим её у себя? По-моему, она совсем не глупая, к тому же человек честный и преданный… Она точно сможет быть полезной!
Цзиньчао улыбнулась:
— Посмотрим, захочет ли она сама.
Оставив разговор о Сюцюй, она заговорила с Юйчжу о Сун-инян:
— Завтра возьмёшь с собой Юйтун и почаще наведывайся к Линьяньсе. Присматривай, нет ли чего необычного в том, кто туда приходит и оттуда уходит. Будь осторожна, не попадись им на глаза.
Юйчжу и Юйтун были миниатюрными, им было удобно действовать незаметно. Стоило спрятаться в густых зарослях, и их уже не разглядеть.
Глаза Юйчжу живо забегали, и она шёпотом спросила Цзиньчао:
— Сяоцзе, за чем именно мне следить? Они что, замышляют какую-то подлость?
Байюнь со смехом хлопнула её по голове:
— Сяоцзе велела тебе смотреть — вот и смотри, чего разболталась!
Юйчжу, потирая голову, сердито пробурчала:
— Если старшая сестра Байюнь будет меня так хлопать, голова перестанет соображать и я не смогу служить сяоцзе!
Все рассмеялись, а Байюнь, покраснев, сердито на неё взглянула.
Однако на душе у Цзиньчао было тяжело. Хоть она и знала об убийственных намерениях Сун-инян и Гу Лань по отношению к матери, она совершенно не представляла, что именно они предпримут. Она велела Юйчжу приглядывать за Линьяньсе в надежде, что если те действительно что-то затеют, она успеет это заметить.
Спустя некоторое время пришла Тун-мама, ведя за собой Ло Юнпина и ещё одного старца в даосском халате из грубой синей ткани.
Цзиньчао приняла их в зале Хуатин.
Третьего числа пятого месяца отцу исполнялось тридцать восемь лет. Хоть это и не был большой юбилей, в доме всё равно собирались устроить пир, пригласить сослуживцев и близких друзей. Цзиньчао решила подготовить отцу подарок и позвала Ло Юнпина для совета.
Ло Юнпин первым поклонился Цзиньчао, сложив руки, и представил спутника в синем халате:
— Это мастер, которого пригласил ваш нижайший слуга, его зовут Цао Цзыхэн.
Цзиньчао с улыбкой кивнула ему. Этот Цао Цзыхэн был тем самым бедным сюцаем, о котором упоминала Тун-мама, дальним родственником семьи Цао из переулка Хуайсян. Только Тун-мама говорила, что ему нет и пятидесяти, а сейчас этот человек выглядел на все шестьдесят — его голова была совершенно седой.
Цао Цзыхэн поклонился Цзиньчао:
— Лишь благодаря управляющему Ло, давшему мне кусок хлеба, этот старик не умер с голоду на улице…
Ло Юнпин с улыбкой добавил:
— Цао-сяньшэн из тех, кто вынужден таить таланты и не встречать понимания. В делах подарков ваш слуга не слишком сведущ, ведь книг я не читал, не то что Цао-сяньшэн. Вот я и решил привести его, чтобы он помог старшей сяоцзе советом.
Цзиньчао произнесла:
— Не стоит церемониться, почтенный мастер. Я знаю, что отец любит сосны и кипарисы, поэтому думаю найти старинную картину с их изображением в подарок на его день рождения. Что вы скажете на этот счёт?
Тун-мама упоминала, что Цао Цзыхэн — человек, чьему продвижению помешало искусство сочинительства, но сам он обладает глубокими познаниями. У Цзиньчао уже было на примете несколько знаменитых мастеров, писавших сосны, и ей было любопытно, что скажет Цао Цзыхэн.
Цао Цзыхэн на мгновение задумался и, сложив руки, ответил:
— Что касается великих мастеров, пишущих сосны, я полагаю, что лучшими являются Ли Сяньси, Ма Циньшань и Цао Юсюань, причём у Цао Юсюаня сосны выходят наиболее мощными и суровыми.
Цзиньчао озадаченно спросила:
— Почему же вы не считаете хорошими сосны У Чжунгуя? Его мастерство в этом деле также весьма высоко.
Цао Цзыхэн усмехнулся:
— Раз уж мы ищем подарок для поздравления Гу-ланчжуна, то Цао Юсюань подходит лучше всего. Возможно, вы, старшая сяоцзе, не знакомы с такими тонкостями, но сосны У Чжунгуя слишком истощены и сухи. Сам он был человеком излишне суровым и отрешённым, к тому же вёл жизнь отшельника — это не самый подходящий выбор для такого случая.
Цзиньчао тут же рассмеялась. Этот Цао-сяньшэн говорил прямо и открыто; попадись ему человек обидчивый, тот непременно стал бы с ним спорить, и, вероятно, Цао Цзыхэн не раз страдал из-за этой своей черты. Она скользнула взглядом по его обуви — простые матерчатые туфли чёрного цвета, хоть и поношенные, были на редкость чистыми.
— В таком случае прошу вас, сяньшэн, помочь мне выбрать картину с соснами и кипарисами.
Цзиньчао стала ещё более вежливой с ним. Цао Цзыхэн чинно поклонился и ушёл вместе с Ло Юнпином. Цзиньчао обернулась к Тун-маме:
— Цао Цзыхэна можно нанять. По секрету передайте управляющему Ло, чтобы он выдал ему побольше серебра.
Люди учёные часто бывают высокомерны, поэтому, оказывая благодеяние, не следует подавать виду.
- Соблюдать траур три года (守孝三年, shǒu xiào sān nián) — конфуцианская традиция выражения почтения умершим родителям. ↩︎
- Бодрость дракона и тигра (生龙活虎, shēng lóng huó hǔ) — идиома, описывающая человека, полного сил и энергии. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
